Она хочет. Снова. И снова. И это не стыдно — это жизнь. Это она выбрала.
Из леса доносится свист — условный, птичий. Партизаны настораживаются, хватаются за оружие. Из кустов выходят трое — Чернявый, Лёха и Варя, чумазая, с веткой в коротких волосах, но живая, целая, с горящими глазами.
— Немцы, — говорит она, запыхавшись. — Обоз с оружием. Километрах в пяти. Охраны — человек десять. Можно взять.
Рыжий встаёт, смотрит на карту, которую Чернявый уже разворачивает на пне. Варя подходит к матери, садится рядом, прижимается плечом.
— Я вернулась, — шепчет она. — Как обещала.
Татьяна обнимает её, прижимает к себе, чувствуя, как колотится сердце дочери — не от страха, от азарта.
— Молодец, — говорит она. — Отдохни. Поешь.
Варя кивает, но не уходит. Смотрит на мать — и в глазах у неё тот же голод, что и утром. Тот же жар, то же желание.
— Мам, — шепчет она, чтобы никто не слышал. — Я там, в лесу... когда шли обратно... я думала о том парне, о Чернявом. И мне захотелось снова. Прямо там, у дерева.
Татьяна сжимает её руку.
— Я знаю, дочка. Я тоже хочу. Всё время. И не знаю, что с этим делать.
Варя смотрит на неё — и улыбается той самой озорной улыбкой, от которой у Коли подкашиваются ноги.
— А может, ничего не надо делать? Может, это и есть свобода?
Татьяна молчит. Потом улыбается в ответ — так же озорно, так же свободно.
— Может, и так.
Они сидят, прижавшись друг к другу, глядя, как партизаны собираются на совет. Где-то в лесу кукует кукушка, солнце поднимается выше, обещая жаркий день. И в этом дне — нет страха. Только жизнь, только кровь, только тело, которое помнит, хочет, требует.
Татьяна смотрит на дочь, на её перевязанное запястье, на её решительный профиль. И понимает: они справятся. Они выживут. Они будут жить — так, как хотят, с кем хотят, когда хотят.
И первый день свободы встречает их мокрой травой, холодным туманом и тишиной, в которой больше нет страха. Только голод. Только жизнь. Только тело, которое помнит, как быть живым.
2 случая