вздрогнула всем телом. Острый ток возбуждения пробежал от груди вниз, прямо в клитор. Она услышала собственный вдох — резкий, короткий, и воздух показался обжигающе горячим.
Мужчина тут же убрал руку. Без слов, без нажима, отступил на шаг.
— Прости, — произнёс он всё тем же тихим голосом. — Красивая грудь.
Он ушёл — спокойно, не оглядываясь, оставив Анну стоять посреди предбанника. Кожа в том месте, где её коснулись чужие пальцы, продолжала гореть, а между ног было мокро. Клитор снова ожил, разбуженный чужим прикосновением, хотя после двух оргазмов в зале ей казалось, что тело исчерпало все силы.
*Он коснулся моей груди. Чужой мужчина коснулся моей груди. И я не сказала «нет». Я стояла и молчала. И мне...*
Стыд накрыл удушливой волной, а под ним — тонкое, липкое, непрошеное возбуждение. От одного лишь касания кончиками пальцев. Её тело снова предало её, отозвавшись на чужое прикосновение голодной дрожью.
И тут она перехватила взгляд Веры. Вера видела всё — и ничего не сказала, потому что, вероятно, знала, что сказать нечего.
— Полотенца сдаём, — скомандовала медсестра.
Анна отдала полотенце, и последний клочок ткани исчез, оставив её совершенно голой. На теле не осталось ничего, кроме ошейника, и красный огонёк мерцал на шее, отражаясь в мокрой плитке.
Вокруг стояли другие женщины. Напротив — мужчины, такие же голые. Одни старались не смотреть на соседей, другие, наоборот, скользили взглядами по обнажённым телам. Воздух был плотным от пара и запаха мокрой кожи, и повсюду мерцали огоньки ошейников.
— По комнатам.
Анна пошла по коридору, и босые ступни шлёпали по холодному кафелю. Грудь мягко покачивалась при каждом шаге — та самая, к которой только что прикасался чужой мужчина. Соски торчали от холода, от возбуждения, от всего сразу. Между ног было влажно, кожа покрылась мурашками — после горячего душа и прохлады коридора.
Вера шла, опустив голову, и влажные рыжие волосы прилипли к шее. Анна замедлила шаг.
— Вера.
Вера подняла глаза — красные, но сухие.
— Ты как?
Вера усмехнулась — горько, одним уголком рта:
— Нормально. Для третьего дня — даже хорошо.
Она замолчала. Анна шла рядом и ждала. Вера заговорила снова — тихо, почти себе:
— Я вообще-то книги реставрировала. Старые. Семнадцатый, восемнадцатый век. Кожаные переплёты, золотое тиснение. Работала в мастерской при музее. Тишина, пыль старая, запах бумаги. Я могла сидеть над одной страницей час — вычищать, подбирать оттенок, доклеивать микроскопические разрывы... — Она запнулась, сглотнула. — А теперь...
Анна слушала — и представила эту мастерскую: узкое окно, косой свет, рыжая женщина склонилась над столом. Пальцы в перчатках. Запах старой бумаги и клея. Мир, в котором тело ничего не значило. А теперь Вера шла рядом — голая, с твёрдыми сосками, с влажными дорожками на ногах.
— А теперь... — голос Веры дрогнул. — Забор. Форма. Люди, которые смотрят. Я голая, и каждый прохожий видит...
Она не договорила. Сглотнула.
— Я не привыкну. Никогда.
— Я программист, — сказала Анна вслух. — Серверная разработка. Писала код целыми днями. Мир, где всё подчиняется правилам.
Они подошли к дверям — две соседние комнаты. Остановились.
Вера заговорила снова — тише, чем прежде:
— Ты заметила, что они делают с нами? Не просто лекарства. Не просто сессии. Они заставляют нас хотеть этого. — Она смотрела в стену, не на Анну. — Тело привыкает. Ищет трения. Ищет разрядки. Я сегодня... на вибраторе... ненавидела каждую секунду. Но тело... оно хотело.
Голос её сорвался:
— И это самое страшное. Не то, что они делают. А то, что мы начинаем это хотеть.
Анна стояла, чувствуя, как между ног снова запульсировало — словно в ответ на эти слова. Словно
Мой мужчина ? Рекс