говори об этом, — прервала она резко, но голос вышел мягче, чем она хотела. — Это... это была ошибка. Я была пьяна. Я... я никогда так не поступаю.
Степан отложил газету и посмотрел на нее. Его глаза были спокойными, глубокими.
— Ты не была пьяна, — сказал он просто. — И ты не ошиблась. Ты сделала то, что хотела. То, чего боялась хотеть.
Она поставила сковородку на плиту сильнее, чем нужно. Яичница зашипела.
— Я замужем, Степан. У меня есть муж. Хороший муж. Я люблю его. И я... я не какая-то шлюха, которая будет... будет делать такое с братом своего мужа только потому, что у него большой...
Она не договорила. Слова застряли в горле.
Степан встал. Он подошел к ней — медленно, давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась. Он остановился в полушаге, и она почувствовала его тепло, его запах — теперь уже знакомый до боли.
— Ты не шлюха, — сказал он тихо. Голос был низким, серьезным. — Ты женщина, которая наконец-то начала чувствовать свое тело. По-настоящему. И это не плохо. Это... красиво. Ты красива, когда теряешь контроль. Когда стонешь. Когда кончаешь от моего семени на своих пальцах.
Елизавета закрыла глаза. Картинки вчерашней ночи вспыхнули перед ней — его огромный член в ее руках, его семя во рту, на ее груди, как она жадно глотала, как потом доводила себя до оргазма в ванной, представляя, что это он внутри нее...
— Перестань, — прошептала она, но не отодвинулась, когда он поднял руку и коснулся ее щеки. Его пальцы были теплыми, грубоватыми от работы. Они скользнули по ее коже — вниз, по шее, к ключице, где край халата приоткрылся, открывая верх полной, тяжелой груди.
— Твое тело помнит, — прошептал он, наклоняясь ближе. Его дыхание коснулось ее уха. — Оно помнит, как хорошо было вчера. Как правильно. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, Лиза. Но ты не можешь ненавидеть то, что чувствуешь, когда я рядом.
Его пальцы скользнули чуть ниже — под край халата, коснулись верхнего склона груди, потом — соска, который уже был твердым, чувствительным. Она ахнула, но не остановила его. Вместо этого прижалась к нему — грудью к его голой груди, бедрами к его бедрам, чувствуя, как его член — уже твердый, огромный — прижимается к ее животу через тонкую ткань штанов.
— Степан... — прошептала она, и в этом имени было и мольба, и предупреждение, и желание.
Он наклонился и поцеловал ее — медленно, глубоко, языком, как в ту ночь на барной стойке. Она ответила — жадно, отчаянно, обвив руками его шею, прижимаясь всем телом. Его руки скользнули вниз — на ее талию, на бедра, на высокий круглый зад, который он сжал обеими ладонями, приподнимая ее на носки.
Поцелуй длился долго — слишком долго. Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Ее халат распахнулся, грудь была почти обнажена, соски терлись о его кожу. Его член пульсировал между ними — горячий, требовательный.
— Я хочу тебя, — сказал он просто, глядя ей в глаза. — Не только руками. Не только во рту. Я хочу войти в тебя. Хочу почувствовать, как твоя киска растягивается вокруг меня. Хочу кончить глубоко внутри, пока ты стонешь мое имя.
Елизавета дрожала. Ее тело кричало «да». Ее разум кричал «нет».
— Я не могу, — прошептала она, но даже сама не поверила своим словам. — Дима... он проснется. И я... я не готова. Я... я боюсь, что если мы это сделаем... я уже никогда не смогу остановиться.
Строки из жизни