поднялась с Марка. Член вышел с мокрым звуком, она покачнулась. Ноги не держали. Она сделала шаг — и вдруг рухнула на колени прямо там, на полу студии, среди кабелей и софитов. Её плечи затряслись, из груди вырвался вой. Слёзы текли по щекам — солёные, мутные, стыдные.
Рид опустилась рядом, обняла Веру за плечи. Лицо её было спокойным и почти нежным.
— Тихо, тихо, — произнесла она, поглаживая Веру по голове. — Ты отлично справилась. Ты понимаешь? Отлично. Я горжусь тобой. Вы обе сегодня показали то, ради чего мы работаем.
Вера не отвечала — только выла, уткнувшись лицом в колени. Рид поднялась и повернулась к Анне.
— Отведите её в палату. Обе можете отдыхать. Вы заслужили.
*Заслужили. Как бонус за квартал.*
Анна помогла Вере подняться. Та едва стояла — голая, с красными от слёз глазами. Анна подобрала с пола голубой шёлк и накинула ей на плечи. Своего платья искать не стала.
В коридоре Вера снова зарыдала — тише, но безнадёжнее.
— Я теперь забеременею, — прошептала она сквозь слёзы. — Они кончили в меня. Дважды. Я точно забеременею. Я... я не хочу ребёнка. Не от них. Не так.
Анна остановилась и взяла её за плечи.
— Послушай меня. — Она заставила Веру поднять глаза. — Может быть, ещё нет. Может быть, не от одного раза. Я не знаю, как это работает. Но я знаю, что ты выжила. Ты справилась. Слышишь?
*Всё это ложь. Я не знаю, справилась ли она. Я не знаю, можно ли справиться. Я не знаю, что значит «справиться» в протоколе, где финал один — зачатие. Но ей сейчас нужно услышать хоть что-нибудь. Любой голос, кроме того, который только что говорил ей, что она «отлично справилась».*
Вера смотрела на неё заплаканными глазами. Анна обняла её и прижала к себе.
Они дошли до двери палаты Веры. Анна помогла ей лечь, укрыла простынёй. Вера уже не плакала — просто лежала, глядя в потолок.
— Я зайду утром, — сказала Анна.
Анна толкнула дверь своей палаты.
Кровать была заправлена — туго, по-больничному, с конвертом на углах. Поверх одеяла лежала сложенная рубашка.
Она замерла на пороге.
Потом медленно, как во сне, подошла к койке и села на край. Матрас едва прогнулся. Она взяла рубашку в руки. Пальцы смяли материю.
Слёзы пришли сами.
Беззвучно — Анна не умела плакать громко. Плечи затряслись, лицо уткнулось в скомканную рубашку. Слёзы текли горячие, быстрые, впитывались в казённую ткань. Она плакала о мышцах, которые больше не её. О двери, которая теперь всегда открыта. О ботоксе, который навсегда в медицинской карте, строчкой ниже вагинизма. О Вере, которую заставили скакать на двух мужчинах и кончать на камеру. О том, что никто не спросил.
Всхлипы стихли так же внезапно, как начались. Анна подняла голову. Мокрое лицо, красные глаза. Рубашка в кулаке.
Она встала. Подошла к двери. Открыла.
И швырнула рубашку в коридор.
Серая ткань пролетела по дуге и шлёпнулась на линолеум — бесформенной кучей у противоположной стены. Анна закрыла дверь. Вернулась к койке. Села. Уставилась в стену.
Фантазия.