«полированную» громадину. У Сергея… у Сергея было совсем не так. Аккуратно, средне.
«И что же?» — зашептала Валентина, облизывая губы.
«А что! — Тамара махнула рукой. — Вечером у костра он на меня так посмотрел, я всё поняла. Отошли мы с ним в сторону, в лесок. Он даже не стал ничего говорить. Прижал к сосне, руки мне за спину заломил, губами впился. Поцелуй был… волчий. Чувствовалось, мужик голодный, зверь. А потом встал на колени, юбку мне задрал — а я, дура, в тех кружевных трусиках была, которые ты мне из Польши привозила…»
«Вот-вот! Он их, одним движением, просто порвал. Просто взял и рванул! Тряпки полетели. Я вскрикнула, а он… он вжался лицом мне между ног. Язык у него… Господи… Широкий, плоский, шершавый, как у кота. И он не просто лизал, он… выскребывал меня им всю, изнутри, до самой матки, мне казалось. Я кричала, кусала себе руку, чтобы не орать на всю базу. Кончила я у него на лице, даже не стыдно признаться, так кончила, что искры из глаз посыпались».
Светлана, сидя в темноте, тихо, судорожно выдохнула. Её пальцы сами потянулись под лёгкую домашнюю юбку, к шелковистым трусикам. Она коснулась себя через ткань, и её клитор, маленький, спящий обычно бугорок, отозвался резкой, пронзительной болью желания. Она никогда не кончала «так, что искры». Она иногда смутно чувствовала приятную разрядку, но не более.
«А потом?» — голос Валентины был хриплым от возбуждения.
«А потом он встал, — продолжала Тамара, и в её голосе зазвучала низкая, горловая нота. — Штаны расстегнул, и оно… оно выпало. Уже стоящее. Во всей красе. Эта лиловая залупа, налитая, как спелый баклажан, просто светилась в темноте. Ствол — как рукоять лопаты, вены на нём пульсировали. Он плюнул на ладонь, смазал эту свою дуру и мой вход, который к тому моменту уже тек, как родник. Приставил к самой дырочке, упёрся… и ввёл. Не толчком, а именно ввёл. Медленно, с нажимом. Я чувствовала, как моя плоть расходится, раздвигается. Больно было адски первые секунды. Я завыла. А он мне: «Молчи, баба, терпи. Скоро будет хорошо». И вгонял. Сантиметр за сантиметром. Эта его чудовищная залупа распирала меня изнутри, будто кулак. Когда он вошёл до конца, я думала, лопну. Он замер, весь дрожал. Потом начал двигаться. Не быстро. Медленно, глубоко, так что с каждым толчком его яйца, тяжёлые, как слитки, били мне по клитору. Через минуту я уже ничего не соображала. Кончала на каждом его движении. А он… он долго, извергался, казалось, бесконечно. Такая горячая, густая сперма… Заполнил меня всю, под завязку. Вытащил — а из меня прямо поток хлынул, его и моё смешалось».
В коридоре стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Светланы. Она сидела на холодном полу, её рука уже была засунута под трусики, и пальцы, скользкие от её собственного сока, лихорадочно терли её крошечный, взбухший клитор. Она представляла это. Лиловый шар. Глубокие, медленные толчки. Поток спермы.
«Ох, Тамар… А у меня, помнишь, тот тракторист с фермы был? Славка?»
«Ну как же! Молодой ещё, дылда!»
«Вот-вот. Такой простой, рубаха-парень. А хуй — загляденье! Не длинный, сантиметров шестнадцать, но зато какой толстый! Прямо цилиндр, ровный такой. И залупа — аккуратненькая, круглая, как гриб-боровик, ярко-розовая. Но главное — жилистый! Весь в перетяжках, в бугорках. Когда он в меня входил, эти бугорки терлись о стенки… мама родная! Я на третий толчок кончала, как сучка. А как он кончал! Не струёй, а порциями. Толк-толк-толк — и выстрел горячий.
Глава 7. Тетрадь Лены