В кабинете закончился коньяк, и друзья Игоря, хватая его по плечам и суля «ещё потрясём этот город», разъехались. Игорь остался один. Тишина, воцарившаяся после их ухода, была оглушительной. Он сидел в своём кресле, но не чувствовал себя хозяином. Он чувствовал себя зрителем. Зрителем пьесы, где его жена и её сын играли главные роли, а он сидел в тёмном зале, не в силах ни остановить спектакль, ни уйти.
Ревность, чёрная и едкая, разъедала его изнутри. Но была и другая эмоция — то самое больное, извращённое возбуждение. Он встал, пошатываясь от выпитого, и направился в спальню.
Ольга лежала в постели, притворяясь спящей. Она слышала его тяжёлые шаги, чувствовала, как воздух в комнате сгущается от его ярости и алкоголя.
— Ольга, — его голос был хриплым, металлическим. — Не притворяйся.
Она не шевельнулась. Он сорвал с неё одеяло. Она лежала в одной из своих дорогих, шёлковых ночных сорочек. В свете луны её тело было похоже на мраморную статую.
— Я сказал, не притворяйся! — он рывком перевернул её на спину. Его руки, грубые и сильные, впились ей в плечи. — Ты думаешь, я слепой? Ты думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Как твоё бл*дское тело трясётся, когда он рядом?
— Игорь, ты пьян… отпусти… — попыталась она вырваться, но он был сильнее.
— Я всё вижу! — проревел он, и его лицо, обычно холодное, было искажено гримасой боли и злобы. — Вижу, как ты для него расцветаешь! Как ты, моя ледяная кукла, для него становишься живой, мокрой шл*хой!
Он рванул на ней сорочку. Шёлк порвался с тихим шипением. Её грудь, обнажённая, высоко вздыбилась. Он смотрел на неё, и в его глазах была не страсть, а ненависть. Ненависть к её красоте, которая никогда не принадлежала ему по-настоящему. Ненависть к её телу, которое отзывалось не на него.
Он прижался к ней всем телом, его руки стали лапами, сдирающими с неё остатки ткани. Он пытался поцеловать её, но его губы были жёсткими, пахли табаком и коньяком. Она отворачивалась, плача.
— Дай мне! — рычал он, его руки потянулись вниз, к её трусикам. — Ты моя жена! Дай!
Но его собственное тело предавало его. Несмотря на ярость, на унижение, на отчаянное желание доказать свою власть, ничего не происходило. Там, внизу, была лишь жалкая, безжизненная плоть. Импотенция, его старый враг, смеялась над ним в самый неподходящий момент.
Он яростно терся о неё, пытаясь силой воли заставить себя работать. Но ничего. Только его потное, тяжёлое тело и её слёзы.
— Почему?! — закричал он, ударив кулаком по изголовью кровати. — Почему для него ты вся мокрая, а для меня — мёртвая? Я тебя содержу! Я тебе всё дал! Я! А не этот щенок!
Ольга лежала неподвижно, сжавшись в комок, её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Её нагота, выставленная напоказ в его бесплодной ярости, была самым страшным унижением.
Игорь замер, тяжело дыша. Гнев сменился ледяным, горьким осознанием. Он посмотрел на неё — разбитую, испуганную, прекрасную. И на себя — пьяного, немощного, жалкого.
— Прости… — вдруг выдохнул он, и его голос сломался. Это было неслыханно. Игорь никогда не извинялся. — Прости, Оля… Я… я не знаю, что на меня нашло.
Он отвернулся, не в силах больше смотреть на неё. Он встал, натянул халат и, пошатываясь, вышел из спальни, оставив дверь открытой.
Ольга лежала ещё несколько минут, потом поднялась и, обхватив себя руками, побежала в ванную. Она заперлась, включила воду, чтобы заглушить звуки, и разрыдалась, сползши на холодный кафель. Её тело ныло от
Друг нашей семьи