головастиков с большими головами и длинными хвостами.
Грудь Анны тоже изменилась. Она набухла, увеличилась на размер, потом на два. Соски стали крупнее, темнее, и из них начала сочиться какая-то жидкость — не молоко, а что-то другое, светящееся, похожее на ту же слизь, что покрывала стены. Прикосновение воздуха к ним — или, вернее, разреженной атмосферы камеры — вызывало почти невыносимое наслаждение, сравнимое с оргазмом.
Твоё тело готовится, — объяснил голос. — Оно становится идеальным инкубатором. Ты будешь кормить их. Ты будешь питать их своей энергией, своими эмоциями, самой своей жизнью. А когда они родятся, ты родишься заново. Как часть меня.
Дмитрий смотрел на жену и не мог отвести глаз. Ужас боролся в нём с благоговением. Вот она — женщина, которую он любил, — превращается в нечто иное, нечеловеческое. Её тело, которое он знал до последней родинки, менялось на глазах, становилось чужим и одновременно — прекрасным в этой чуждости. Светящаяся кожа, набухшая грудь, огромный, пульсирующий живот, внутри которого кишела новая жизнь. Она была похожа на древнюю богиню плодородия — на тех венер палеолита, что археологи находят в раскопках, с гипертрофированными формами, символизирующими материнство и жизнь.
Но то, что росло в ней, не было человеческим.
Ты всё ещё любишь её? — спросил голос.
— Да, — ответил Дмитрий, и это было правдой. — Больше, чем когда-либо.
Тогда прими то, что происходит. Ваша любовь — это энергия. Самая сильная энергия во вселенной. Она питает меня. Она питает новую жизнь внутри неё. Без твоей любви этот процесс был бы невозможен. Ты — часть этого.
Дмитрий почувствовал, как щупальца, удерживающие его, снова активизируются. Но теперь их прикосновения были другими — не грубыми, не насильственными, а почти ласковыми. Они скользили по его коже, разминали мышцы, массировали напряжённые узлы. И вместе с их прикосновениями в его тело поступала слизь — более концентрированная, чем раньше.
Он почувствовал, как она проникает через кожу, через слизистые оболочки, через каждую пору его тела. Она была горячей — почти обжигающей — и пахла чем-то новым. Не мускусом, не сладостью, а чем-то острым, электрическим, как запах озона перед грозой. И вместе с ней пришло изменение.
Сначала он не понял, что происходит. Просто его тело стало... другим. Мышцы, которые до этого были скованы усталостью и напряжением, расслаблялись и одновременно наливались новой силой. Кожа стала более чувствительной — каждое прикосновение щупальца отдавалось в нём волной ощущений, гораздо более интенсивных, чем раньше. Сердце забилось чаще, и кровь, бегущая по венам, казалась горячее.
А потом он почувствовал, как что-то внутри него меняется. Что-то на клеточном уровне. Слизь существа проникала в его ткани, в его органы, в саму его ДНК, и переписывала её. Медленно, осторожно, как скульптор, работающий с грубым камнем, она убирала одни последовательности и вставляла другие. Человеческий геном смешивался с генетическим материалом существа, создавая нечто новое. Гибрид.
— Анна... — прохрипел он, чувствуя, как его тело начинает дрожать. — Со мной что-то... что-то происходит...
Она повернула голову — с трудом, преодолевая сопротивление наслаждения, заполнившего каждую клетку её существа, — и посмотрела на него. Её глаза, всё ещё человеческие, всё ещё её, встретились с его глазами.
— Я знаю, — прошептала она. — Я чувствую. Мы меняемся. Оба.
— Мы станем... как оно?
— Не знаю. Может быть. Или мы станем чем-то новым. Чем-то, что ещё не существовало.
Оргазм пронзил её снова — самый мощный из всех, что были до сих пор. Он начался где-то глубоко внутри, в матке, где десятки эмбрионов пульсировали и росли, и волнами разошёлся по всему телу. Её мышцы сократились одновременно
Исцеление.