огромный организм готовился к чему-то важному. Пульсация, которая раньше была ровной, успокаивающей, теперь стала рваной, напряжённой, полной предвкушения. Слизь на стенах светилась ярче, гуще, и её запах — сладко-мускусный, пьянящий — стал почти осязаемым, обволакивал язык и нёбо, проникал в каждую пору.
Анна лежала на спине, раскинув руки и ноги, удерживаемая мягкой, но неумолимой сетью щупалец. Её живот, огромный, тугой, светящийся изнутри мягким голубоватым светом, вздымался и опускался в такт дыханию. Она чувствовала, как внутри неё кипит жизнь — множество крошечных тел, извивающихся, толкающихся, растущих с каждой секундой. Они хотели наружу. Они были готовы.
Дмитрий лежал рядом, всё ещё соединённый с ней тонкой нитью слизи, которая теперь казалась пуповиной, связывающей их не только друг с другом, но и с самим существом. Он смотрел на жену, и в его глазах смешивались благоговение, ужас и что-то ещё — что-то новое, чему он пока не мог дать названия. Его собственное тело гудело от странной энергии. Слизь, проникшая в каждую его клетку, продолжала свою работу, и он чувствовал, как что-то внутри него меняется — необратимо, неумолимо.
Начинается, — прошелестел древний голос, и в нём звучало нечто похожее на торжество. — Сейчас вы оба станете тем, чем должны были стать. Сейчас цикл завершится и начнётся заново.
Анна застонала. Этот стон начался где-то глубоко внутри — не в горле, а в самой матке, — и прокатился по всему телу волной, которая была одновременно болью и наслаждением. Мышцы живота сократились — сильно, почти жестоко, — и она почувствовала, как первое существо внутри неё сдвигается с места, устремляясь к выходу.
— Началось... — выдохнула она, и её голос был одновременно испуганным и полным странного, почти религиозного трепета. — Дима... началось...
— Я здесь, — ответил он, сжимая её руку. — Я с тобой. Дыши. Просто дыши.
Она попыталась дышать, но новая схватка скрутила её тело с такой силой, что весь воздух вылетел из лёгких. Это было не похоже на человеческие роды — схватки приходили не волнами, а непрерывным, нарастающим потоком. Одна перетекала в другую без пауз, без передышек, и каждая была сильнее предыдущей. Но вместе с болью — странной, рвущей, распирающей — приходило и наслаждение. Слизь существа действовала как анестетик и афродизиак одновременно, превращая то, что должно было быть мукой, в извращённый экстаз.
Расслабься, — сказал голос. — Не сопротивляйся. Твоё тело знает, что делать. Ты создана для этого. Все женщины во вселенной созданы для этого.
И Анна расслабилась. Не потому, что хотела, а потому, что у неё не было выбора. Её тело больше не принадлежало ей — оно принадлежало процессу. Мышцы тазового дна раскрывались, размягчались, пропуская первое существо всё ниже и ниже. Она чувствовала его — скользкое, извивающееся, с большой головой и длинным, гибким телом. Оно двигалось не как человеческий младенец — пассивно, подчиняясь схваткам, — а активно, само проталкиваясь через родовой канал, словно зная дорогу.
Щупальце в её рту пульсировало быстрее, подавая больше кислорода, больше слизи, больше дурманящих веществ. Анна смотрела на Дмитрия расширенными, остекленевшими глазами, и он видел в них отражение своего собственного ужаса и благоговения.
— Я люблю тебя, — прошептал он. — Я всегда тебя любил.
— Я знаю... аааах... — её ответ прервался стоном, когда первое существо достигло выхода.
Она чувствовала, как её влагалище растягивается — широко, невероятно широко, — пропуская большую, пульсирующую голову существа. Кожа промежности натянулась до предела, стала почти прозрачной, и в свете пульсирующих стен было видно, как под ней движется жизнь. Анна закричала — громко, протяжно, — и в этом крике
в гримерке наташи королевй