— А что вы чувствуете сейчас, находясь в такой ситуации?
Я посмотрела на свои босые ступни, стоящие на полу. Ощущение прохлады было отчетливым.
— Чувствую... некоторое напряжение, – призналась я, немного подумав.
— Но я понимаю, что это временная ситуация. И что цель – понять мою готовность к определённым условиям. Я не испытываю сильного смущения, скорее... дискомфорт от того, что моя физическая форма сейчас является предметом такого пристального внимания.
— Дискомфорт – это нормально, – согласилась психолог.
— Главное, что вы можете об этом говорить. А как вы оцениваете свою стрессоустойчивость в целом?
Я рассказывала о том, как справляюсь с трудностями, о своей способности адаптироваться. Но всё это время где-то на периферии сознания присутствовало это ощущение полной открытости, физической уязвимости, которое, как мне казалось, делало мои слова менее убедительными. Словно моя обнаженность говорила громче, чем мои ответы.
...Психолог, надо отдать ей должное, вначале была очень убедительна. Её спокойный тон, мягкая улыбка, внимательный взгляд – всё это создавало иллюзию безопасности. Казалось, она искренне хочет понять, помочь нам справиться с этим неожиданным стрессом. Я отвечала на её вопросы, стараясь быть открытой, и даже начала чувствовать, что это не так уж страшно. Возможно, это действительно для чего-то нужно, для нашей будущей карьеры.
Но постепенно в её тоне начала появляться едва уловимая сталь. Улыбка стала менее искренней, а вопросы – более настойчивыми. Она начала возвращаться к одному и тому же, перефразируя, задавая наводящие.
— Вы говорите, что не испытываете смущения, Лариса, – повторила она, внимательно изучая мои глаза. – Но ваш пульс учащён, вы едва заметно двигаете пальцами ног, словно пытаясь спрятаться. Это признаки внутреннего напряжения. Вы уверены, что не пытаетесь что-то скрыть? Может быть, вы боитесь не самой процедуры, а чего-то другого? Чего-то, что может повлиять на ваше решение поступить на военную кафедру?
Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Она начала играть на моих, казалось бы, незначительных физических реакциях, переворачивая их против меня.
— Нет, я не пытаюсь что-то скрыть, – ответила я, стараясь сохранять спокойствие.
— Я просто... осознаю ситуацию. И то, что она необычна. Любой бы почувствовал себя напряженно.
— Необычна, говорите?– её голос стал тише, но от этого – ещё более угрожающим.
— Но ведь для будущих медиков, которые должны быть готовы к любым экстренным ситуациям, к любым человеческим состояниям, это должно быть скорее нормой, не так ли? Или вы считаете, что вам уже на этом этапе что-то мешает? Может быть, неприятие телесного контакта, которое может быть важно в медицине?
Она выждала паузу, внимательно наблюдая за мной. Это было профессиональное давление, нацеленное на то, чтобы вывести меня из равновесия, найти слабое место. Я чувствовала, как её взгляд проникает сквозь меня, словно сканируя.
— Я не испытываю проблем с телесным контактом в профессиональной среде, – спокойно ответила я.
— Но здесь... ситуация иная. Это не медицинский осмотр в привычном понимании, это... демонстрация.
— Демонстрация чего, Лариса? – она подалась вперёд, её глаза теперь смотрели прямо, без всякой мягкости.
— Демонстрация вашей готовности следовать правилам? Или демонстрация того, что вы чего-то боитесь? Чего именно? Может быть, вы боитесь, что при полном осмотре будут обнаружены какие-то... отклонения? Или что ваша психологическая устойчивость окажется недостаточной для требований военной службы?
Я чувствовала, как меня затягивает в этот психологический водоворот. Она умело манипулировала моими ответами, выдёргивая слова из контекста, пытаясь найти подтверждение своим предположениям, которые, как мне казалось, она уже сформировала. Она больше не была той доброжелательной женщиной, которой казалась в начале. Теперь она была следователем, который пытается выбить признание. И я понимала, что мне
Фотомодель брызнула под юбку