Дом еще хранил в себе дыхание родов — легкий, сладковатый запах молока и теплой детской кожи, смешанный с ночной прохладой. Светлана стояла перед зеркалом в спальне, поправляя тонкие бретельки белого боди. Ткань мягко обтягивала ее тело, еще не до конца вернувшееся к прежним очертаниям, но уже обретшее новую, зрелую красоту. Грудь, тяжелая и налитая молоком, высоко поднималась под кружевом, соски, чувствительные и потемневшие, слегка проступали сквозь тонкую материю. Широкие, плавные бедра переходили в высокий, упругий зад, который при каждом движении слегка покачивался, а длинные ноги казались еще более стройными на фоне легкой послеродовой мягкости живота. Она провела ладонью по себе, словно заново знакомясь с этой новой, более женственной версией себя.
Мой отец увидел ее именно так — в тот вечер, когда пришел навестить внука. Его взгляд, обычно спокойный и чуть отстраненный, изменился мгновенно. Он замер в дверях гостиной. Глаза, в которых всегда читалась мудрость и сдержанность, стали темными, обволакивающими, почти жадными. Он смотрел на нее так, будто впервые в жизни увидел настоящую женщину — не невестку, не молодую мать, а существо, способное пробудить в нем давно забытое, неистовое желание. Светлана почувствовала этот взгляд кожей. Она опустила глаза, но не смогла сдержать легкой дрожи. В глубине живота что-то сладко и тревожно шевельнулось — смесь страха, вины и того, что она еще не решалась назвать возбуждением.
Ночью, когда наш сын спал в своей колыбели, а дом затих, Светлана прижалась ко мне в постели. Ее тело было горячим, дыхание неровным.
— Он смотрел на меня... так, как никто никогда не смотрел, — прошептала она. Голос дрожал. — Обволакивающе. Будто хотел меня всю, без остатка. Мне страшно, Саша. Но... я не могу перестать думать об этом. Это против моей воли. Я теку... от одного воспоминания об его взгляде.
Я не ответил сразу. Вместо слов я медленно провел рукой вниз по ее животу, ниже, туда, где белое боди уже не могло скрыть правды. Пальцы скользнули под тонкую ткань и нашли ее женственность — горячую, набухшую, обильно увлажненную. Влага была повсюду: по внутренней стороне бедер, по нежной коже промежности, даже слегка пропитала простыню под ней. Она ахнула тихо, когда я коснулся ее, и бедра сами собой чуть раздвинулись, впуская меня глубже. Ее тело отвечало мгновенно, с такой откровенностью, какая бывает только у женщины, чье желание уже перешло грань.
Мы говорили долго. Я говорил ей о своем отце — о его силе, о том, как его тело сохранило мужественность и твердость даже в зрелом возрасте. Я рассказал, как однажды, еще подростком, невольно увидел, каким мощным и тяжелым становится его член, когда он, напряженный, покрытый рельефными венами, готов был войти в мою мать. Я описывал это не грубо, а с уважением к мужской силе, которую он нес в себе десятилетиями. При этих словах Светлана громко, почти болезненно вздохнула. Ее внутренняя мускулатура сжалась вокруг моих пальцев, и новая волна влаги хлынула мне на ладонь. Она была на грани.
Я знал правду, которую не хотел признавать раньше. После родов ее тело изменилось. Влагалище стало шире, глубже, и мой средний размер уже не мог полностью заполнить ее, не мог дать того глубокого, растягивающего удовольствия, в котором она сейчас отчаянно нуждалась. А отец... он был на двадцать пять лет старше ее, но в нем жила та зрелая, тяжелая мужская сила, которую я не мог предложить.
— Иди к нему, — сказал я тихо, целуя ее в висок, в уголок губ, в шею. — Он на веранде. Не
Серенада четырех кавалеров