спит. Я знаю это. Он ждет тебя, даже если сам еще не до конца понимает. Он сходит с ума от тебя. Ты первая женщина после мамы, которая пробудила в нем такое желание. Ты молодая, красивая, у тебя тело, от которого любой мужчина потеряет голову. А он... он может дать тебе то, чего я сейчас не могу. Иди. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты была счастлива.
Светлана смотрела на меня долгим, влажным взглядом. В нем было все: любовь ко мне, материнская нежность, стыд, страх и неудержимая, животная тяга. Она поцеловала меня — медленно, глубоко, со слезой на ресницах — и, ничего не сказав, встала. Белое боди облегало ее, как вторая кожа. При каждом шаге кружево слегка терлось о чувствительные соски, ткань натягивалась на высоком, упругом заде, а между ног уже блестела влага, которую она даже не пыталась скрыть. Она шла, слегка пошатываясь, как сомнамбула, и я смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди сжимается что-то сладкое и болезненное.
На веранде отец действительно не спал. Он сидел в старом плетеном кресле, глядя в ночь. Когда дверь тихо скрипнула и в лунном свете появилась она, он медленно поднялся. Воздух между ними стал густым, электрическим.
— Светлана... — произнес он низко, хрипло.
Она подошла ближе. Ее груди тяжело вздымались. Отец протянул руку — не сразу, словно давая ей возможность отступить. Но она не отступила. Его ладонь легла ей на талию, скользнула вниз по широкому бедру, обхватила ягодицу. Она почувствовала, как под его брюками напряглось и затвердело его мужское достоинство — большое, тяжелое, горячее даже сквозь ткань. Он притянул ее к себе.
Поцелуй был долгим, глубоким, почти отчаянным. Его язык вошел в ее рот, и она ответила с такой жадностью, будто ждала этого всю жизнь. Его руки поднялись выше, осторожно, благоговейно освободили одну грудь из боди. Когда его губы коснулись соска, и он почувствовал на языке сладкую каплю молока, он тихо застонал — звук, полный благоговения и дикого желания одновременно. Светлана прижала его голову к себе, пальцы запутались в его волосах.
Они раздевались медленно, почти ритуально. Белое боди сползло с ее плеч, обнажив полные, тяжелые груди с темными, набухшими сосками, мягкий живот, широкие бедра и высокий, округлый зад, который отец обхватил обеими ладонями, сжимая, разводя, восхищаясь его упругостью. Его собственное тело — зрелое, с проседью на груди, с крепкими, жилистыми руками — было теплым и сильным. Когда он наконец освободил свой член, она не смогла сдержать тихого вздоха: толстый, тяжелый, с выступающими венами, он был значительно больше моего, и сама мысль об этом заставила новую волну влаги стечь по ее бедрам.
Они легли на широкую кушетку. Отец целовал ее тело медленно, покрывая поцелуями каждую новую для него часть: нежную кожу под грудью, мягкий живот, внутреннюю сторону бедер. Когда его язык коснулся ее женственности — горячей, набухшей, текущей, — Светлана выгнулась дугой и застонала так, как никогда не стонала со мной. Он ласкал ее долго, с терпением зрелого мужчины, пока она не достигла первого оргазма — тихого, дрожащего, с судорогами в бедрах и обильной влагой на его языке.
Затем он вошел в нее.
Медленно. Бережно. Но глубоко. Ее тело, все еще чувствительное после родов, приняло его с жадностью, которой она сама удивилась.
– Папа... Папочка, любимый.
Каждый его толчок заполнял ее полностью, растягивая, касаясь тех самых глубоких точек, которых я не мог достичь. Она обвила его ногами, прижимая к себе, шепча его имя, «папа», «мой», пока второй оргазм не накрыл ее сильнее первого. Он кончил в
Жёны...3