— За ремонт. — Он опрокинул стакан одним глотком, без тени иронии.
Ел он жадно и основательно, по-рабочему: уминал мою пиццу, запивал чужим вискарём, развалившись на моей же кровати в халате моего же парня. Я ела роллы и любовалась этим сюром. Мужик был всем доволен — отмылся, нажрался, голая баба под боком; чего ещё надо.
— Завтра штробы добьём, начнём стены ровнять, — он вытер рот тыльной стороной ладони и налил по второй. — Это долго, не части. Микроцемент твой спешки не терпит. — Отхлебнул, прошёлся по мне взглядом: по голым ногам, по съехавшему полотенцу, что держалось уже на одном честном слове. — Да и ты, гляжу, не из торопливых. Сидит, понимаешь, заказчица: ноги, жопа, сиськи в одно полотенце не помещаются. Сладко живёшь, Ириш.
Он медленно отставил стакан на тумбочку — виски плеснулся, льдинки звякнули, — кряхтя поднялся и перевалился в широкое кресло у окна, единственное приличное во всём доме. Развалился по-хозяйски, расставил колени, полы халата разъехались окончательно. Прикрываться он и не думал: член уже стоял, тяжёлый, налитой, торчал из седоватых завитков, как главный экспонат. И взгляд переменился — не размякший от еды и пара, а тяжёлый, прицельный.
— Ну, аванс. — Руслан кивнул сначала вниз, на себя, потом поманил меня пальцем. — Чё расселась на кровати, хозяйка. Полотенце скинь и иди сюда. Покажи, ради чего я жене про ночную смену напиздел.
Дважды просить не пришлось. Я дёрнула узел полотенца на груди и отшвырнула его в угол — пусть любуется. Голая, я сползла с кровати, прошлась перед ним нарочито медленно, развернулась, нагнулась за упавшей пробкой от виски — чисто чтоб он рассмотрел всё в деталях, — и только потом опустилась перед креслом на колени, между его тяжёлых раздвинутых ног.
— Жена вопросов задавать не будет, почему домой не пришел? — промурлыкала я, упираясь ладонями в его волосатые бёдра и обдавая дыханием стоящий колом член.
— Хорош трепаться. — Он положил тяжёлую ладонь мне на щёку, обвёл большим пальцем губы. — Рот вон без дела простаивает.
Я лизнула этот палец, прихватила губами — а потом взялась за дело. Но не так, как в душе, где честно старалась его удивить. Тут я хотела поиздеваться. Обхватила его рукой, наклонилась и принялась вылизывать неторопливо, со вкусом: длинными ленивыми мазками языка снизу, сбоку, по кругу, пуская слюну и растирая её ладонью, пока он весь не заблестел. Зацеловывала, мычала ему в кожу, прихватывала губами и тут же отпускала — ни разу толком не взяв в рот. Дразнила, тянула, смотрела снизу, как он медленно зверел.
— Ты издеваешься, что ли, — прохрипел он, заёрзав в кресле.
— Я? Ни в коем случае. — Я невинно хлопнула ресницами и наконец впустила его в рот — глубоко, плотно, с громким влажным звуком, до самого корня, так что нос уткнулся в жёсткие волосы, — и тут же выпустила с пошлым чмоком. — Просто вы сами сказали — на потом. Вот оно, потом, и пришло.
Он зарычал — и я сжалилась. Заработала всерьёз, нагло, с оттяжкой: то заглатывала целиком, давясь, то выпускала и шлёпала мокрой головкой себя по щеке, по губам, по подбородку, размазывая по всему лицу слюну. Грязно, мокро, с чмоканьем на всю спальню. И мне самой это нравилось — быть вот такой, бесстыжей, чавкающей; дома так не больно-то развернёшься, а тут можно было всё.
— Хорошо, зараза, — выдохнул он хрипло, сгребая моё лицо в широкую ладонь, пальцы грубо впились в щёки, заставляя смотреть
Ограбление