Платье — чёрное, облегающее, с декольте, которое он не мог представить на ней в привычном контексте. Ткань тянулась по плечам, по груди третьего размера — он заметил это, отчаянно пытаясь не заметить, — и проваливалась в талии, обрисовывая линию бёдер. Крупные соски проступали сквозь тонкую ткань.
Она смеялась. Рот был открыт, зубы видны, голова откинута чуть назад — и рука её лежала на плече мужчины рядом, высокого, седовласого, в рубашке с открытым воротом. Не объятие — просто касание, но касание, знающее своё значение.
Максим замер с бокалом в руке, не поднесённым ко рту.
Вера повернулась — не сразу, по частям: сначала плечи, потом туловище, потом взгляд. Их глаза встретились через всю комнату, через дым, через музыку, через 7 лет его жизни и то, что составляло её жизнь — ту, которую он никогда не видел.
Она не побледнела. Не опустила бокал. Не отвернулась.
Чуть приподняла руку с бокалом — едва заметный жест, приветствие или тост. Уголки губ дрогнули — не улыбка в полную силу, просто признание. «Я здесь. Ты тоже. Хорошо».
Потом она повернулась обратно к седовласому, и Максим остался стоять с остывающим виски в руке, не зная, куда деть глаза, куда деть тело, как дышать.
Соня коснулась его локтя.
— Ты знаешь её?
Слово «мама» поднялось откуда-то изнутри и остановилось, не добравшись до языка. Он не нашёл сил его произнести — не здесь, не сейчас, не с тем, что он только что увидел.
— Знаю, — выдохнул он. — Просто знаю.
— А, — сказала Соня, и в этом «а» было слишком много — понимание, которое он не просил. — Вера хорошая. Она умеет быть разной.
— Я не знал, что она бывает такой.
Соня посмотрела на него — долго, с чем-то, что он не мог прочитать. — Теперь знаешь.
Вечер тёк. Это было единственное слово, которое подходило — не шёл, не разворачивался, а тёк, как течёт расплавленное стекло, медленно принимая форму. Максим пил — не много, достаточно, чтобы держать в руке что-то, делать вид, что занят. Соня держалась рядом, иногда исчезая в толпе, возвращаясь с едой, с новым напитком, с комментарием о ком-то из гостей.
— Тот, в сером, — сказала она однажды, — режиссёр. Снимает рекламу, которую ты точно видел. А та, в красном, — его бывшая жена. Они не разговаривают, но остаются на одних вечеринках. Это их игра.
— Какая?
— Терпеть друг друга. Показывать, что им всё равно.
Максим кивнул, не слушая. Он смотрел на Веру.
Она двигалась по комнате — не целенаправленно, по траектории, которую он не мог предсказать. Флиртовала с седовласым — ладонь на его груди, потом отдёрнутая, как будто он сказал что-то слишком личное. Смеялась с другим, моложе, в обтягивающей водолазке — наклонилась к его уху, шепнула, он откинул голову, смеясь. Танцевала — медленно, почти в обнимку — с третьим, руки на его плечах, бёдра в полумиллиметре от его.
Каждое движение было лёгким, непринуждённым, и каждое требовало той уверенности, которую Максим знал в ней всегда — но никогда не видел направленной вот так. Он знал эту уверенность другой: в том, как она умела занять пространство комнаты одним своим появлением, в том, как принимала решения — окончательно, без оговорок. Здесь та же сила работала по-другому — открыто, телесно, без оговорок иного рода.
Это была его мать. И это была женщина, которую он не знал.
Обе версии существовали одновременно, накладываясь, как двойная экспозиция, и у него не было инструментов, чтобы совместить их в одну.
Денис проскользнул мимо, прихватив Максима за плечо.
ремонт квартиры у метро орехово