— Конечно не обидим, — поддакнула Алина, крепче сжимая меня в объятиях и издевательски целуя меня в макушку. — Кто же своего домашнего питомца обижает? Будешь хорошим мальчиком — Настя тебе еще раз разрешит её трусы полизать.
И обе девчонки оглушительно, громко расхохотались на всю улицу, согнувшись пополам от собственного чувства власти и превосходства. Я стоял между ними, красный как рак, огрызаясь для вида, но внутри меня всё пело. Моё новое, позорное кличка «Трусонюх» клеймом выжглась на моем эго.
------------------------------
Дома я пулей влетел в ванную, закрывшись на два оборота. Меня колотило так, что зубы стучали о край раковины. Я сорвал с себя одежду, встал под горячие струи душа и схватился за свой измученный за этот день член.
Перед глазами стоял лавандовый шелк, пропитанный соками Насти. В ушах звенел издевательский хохот сестры: «...дала отвафлить пизду прямо через трусы!»
Я кончил первый раз спустя всего тридцать секунд, громко застонав и размазывая пену по кафелю. Но дикое, накопленное за вечер напряжение не ушло. Картинка, где Алина тоже ласкает себя в темноте кладовки, глядя на меня, вспыхнула в голове с новой силой. Я не смог остановиться. Намылив руку во второй раз, я яростно, до боли спустил пар еще раз, окончательно опустошая себя и утыкаясь лбом в мокрую стену ванной. Настя завершила очередной этап моего подчинения своим капризам и похоти. Я был полностью сломан и перепрошит под их нужды.
------------------------------
После того вечера на чердаке заброшенного дома моя жизнь превратилась в сплошной, затянувшийся аттракцион ментальной пытки. Существование разделилось на «до» и «после». Самое невыносимое заключалось в том, что девчонки больше ни разу не заговорили со мной о случившемся открыто. Они не устраивали разборов полетов, не задавали вопросов. По крайней мере, при мне.
Но их поведение изменилось бесповоротно.
Всю следующую неделю в нашем доме и в школьных коридорах шла тонкая, скоординированная психологическая игра, в которой я был единственной мишенью. Стоило родителям уйти на работу или задержаться в гостях, как моё настоящее имя в стенах дома просто переставало существовать.
В понедельник утром я сидел на кухне, торопливо допивая чай перед школой. Из ванной вышла Алина — в одном махровом полотенце, закрученном выше груди, и с чалмой на голове. Она даже не подумала прикрыться или уйти в свою комнату, хотя раньше всегда соблюдала дистанцию. Сестра лениво подошла к холодильнику, зашуршала магнитами, а потом, даже не поворачивая головы в мою сторону, бросила:
— Эй, Трусонюх, плесни мне колы в стакан. И льда брось. Живее.
У меня кусок бутерброда в горле застрял. Я закашлялся, чувствуя, как лицо мгновенно заливает краска.
— Аль, ну хватит... — прохрипел я, потянувшись к бутылке. — Какая кола с утра? И вообще, прекрати меня так называть.
— Ой, посмотрите на него, оно еще и огрызается, — Алина наконец повернулась, оперлась спиной о кухонный гарнитур и окинула меня с ног до головы максимально циничным, оценивающим взглядом. На её губах заиграла та самая хищная, сытая улыбка, которую я теперь видел в кошмарах и влажных снах. — Будешь вякать, Трусонюх, я Насте скажу, что ты плохо исполняешь свои обязанности. Она тебе быстро новые правила введет. Телефон свой обратно хочешь? Ну вот и помалкивай.
В школе кошмар продолжился, но уже в беззвучном режиме. Настя была гением скрытых манипуляций. На переменах, когда она стояла в окружении одиннадцатиклассников и своего парня Кирилла, она умудрялась удерживать меня на невидимом поводке.
Каждый раз, когда я проходил мимо их компании к кабинету информатики, Настя на секунду замолкала. Она провожала меня долгим, тяжелым, невероятно коварным взглядом. Её глаза сужались, губы
К Мамочке на Новый год