виноватым лицом. Она была высокомерной, капризной, невозможной клиенткой, которую он ненавидел в душе — и она знала это. Он никогда не грубил, но в его глазах читалось: «Да пошла ты, старая дура».
И теперь эта старая дура стояла перед ним голая, с горящими свечами в заднице, с поводком на шее, и жадно сосала член двадцатидвухлетнего парня.
Светлана попыталась вынуть член изо рта, чтобы что-то сказать, но Серёжа схватил её за волосы и не отпустил. Она замычала, глядя на курьера широко раскрытыми глазами, и слюна потекла по подбородку, смешиваясь с чужой спермой, которая осталась на губах от предыдущего раза. Её лицо пылало — от стыда, от унижения, от неожиданного, острого, почти болезненного возбуждения, которое пронзило её всё тело, когда она поняла, кто стоит перед ней. Тот самый парень. Тот, который видел её с холодным, равнодушным лицом, с требовательным голосом, с презрительным взглядом. Который ненавидел её. И теперь видел её настоящую — распятую, униженную, растёкшуюся по столу, как дешёвая шлюха.
Курьер смотрел. Его глаза перебегали с её лица на тело — большие, тяжёлые груди, на которых застыли капли воска, мягкий живот, мощные бёдра, залитые спермой, и задницу — багровую, растянутую, с тремя горящими свечами, которые торчали из ануса, как три белых столба. Он смотрел на поводок, на её позу, на член во рту. И его лицо медленно менялось — от шока к отвращению, от отвращения к чему-то более сложному, чему-то, что Светлана не могла прочитать. Ирония? Злорадство? Или даже — возбуждение?
— Пиццу на стол, — сказал Дима, забирая коробку и кивая на освободившееся место. — А можешь задержаться, если хочешь. Место есть.
Курьер покачал головой. Он уже пятился к двери, не в силах оторвать взгляд от женщины, которая ещё минуту назад была для него просто капризной клиенткой, а теперь стояла перед ним в самом унизительном виде, какой только можно вообразить.
— Мне... мне нужно ехать, — пробормотал он. — Следующий заказ.
Он развернулся и вышел, почти выбежал в коридор. Дверь закрылась за ним со стуком.
Парни заржали. Паша схватился за живот, Серёжа закашлялся от смеха, Дима утирал слёзы.
— Ты видела его лицо? — спросил Артём, дёргая за поводок. — Тётя, да ты звезда! Он тебя, кажется, узнал. Прикинь, теперь он знает, какая ты на самом деле.
Светлана не ответила. Она всё ещё смотрела на закрытую дверь, и в её голове крутилось только одно: он видел. Он видел её. Тот самый парень, перед которым она всегда хотела казаться лучше — богаче, успешнее, выше. А теперь он знает правду. Знает, что она — шлюха. Анальная шлюха, которая стоит на четвереньках с горящими свечами в заднице и сосёт член.
И это знание — чужое, постыдное, разоблачающее — ударило её как электрошок. Её тело свело судорогой, мышцы ануса сжались вокруг свечей, и оргазм накрыл её — внезапный, сильный, пугающий. Она закричала, не в силах сдерживаться, и слёзы хлынули из глаз — от стыда, от унижения, от того, что это унижение оказалось самым сильным возбудителем в её жизни.
— Она кончает! — закричал Паша. — Смотрите, она кончает от того, что её увидел курьер!
— Какая же ты сучка, тётя, — покачал головой Дима, но в его голосе было восхищение. — Настоящая сучка. Тебе лишь бы кто смотрел.
Он вынул свечи из её задницы — одну за другой, мокрые, покрытые воском и слизью. Поставил на стол, задул фитили. Светлана упала лицом вниз, на холодную столешницу, и её тело ещё долго била мелкая дрожь. Свечи оставили после себя пустоту —
Да хоть Квазимодо!