дыхание стало ещё тише. Лёша прижался ухом к её груди, слушая. Сердце билось — слабо, неуверенно, будто решало, стоит ли продолжать. Каждый удар давался с трудом, с длинными паузами между ними.
— Не смей, — прошептал он ей на ухо, голос сорвался на хрип. Слёзы текли по его лицу и капали ей на шею, смешиваясь с кровью. — Не смей уходить. Я не отпущу. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если мы будем гореть в аду за это. Ты — моя. И я не отдам тебя. Никому. Даже смерти. Слышишь меня? Даже смерти не отдам.
Он качался над ней, весь в её крови — на руках, на груди, на лице. Кровь уже начала густеть, липнуть к коже. В груди всё кричало одним и тем же звериным криком: «Только не её. Пожалуйста, только не её. Я всё сделаю. Я буду молчать. Я буду любить её, даже если это грех. Только пусть она живёт. Только пусть она останется со мной».
Настя чуть шевельнулась. Глаза приоткрылись — мутные, невидящие. Губы дрожали.
— Лёша... — еле слышно.
— Я здесь! — он прижался к ней сильнее, почти вдавливая её в себя. — Я здесь, солнышко. Держись. Скорая уже едет. Ты не умрёшь. Ты не имеешь права. Я не позволю. Ты — моя. Слышишь? Моя. И я твой. Навсегда.
Она снова потеряла сознание. Но дыхание, хоть и слабое, продолжалось.
Когда приехала скорая, он не отпустил её руку даже на секунду. Сидел рядом в машине, весь в крови, и шептал ей на ухо, пока фельдшеры накладывали новые жгуты, ставили капельницы, кричали цифры друг другу. Когда один из них сказал «пульс слабый, но есть», Лёша закрыл глаза и впервые за много лет тихо, надрывно заплакал — уже не от отчаяния, а от того, что ещё есть шанс. Слёзы текли молча, он даже не вытирал их.
В больнице её забрали в реанимацию. Ему сказали, что она потеряла много крови, что жгуты и то, что он прижимал её руки выше сердца, спасли ей жизнь. Сделали переливание. Зашили глубокие, неровные разрезы — она резала не ровно, дрожащими руками. Подключили к капельницам, мониторам. Он сидел в коридоре, весь в её крови, и не уходил. Даже когда медсестра тихо сказала, что можно пойти домой переодеться. Он посмотрел на неё так, что она отвернулась.
— Я никуда не уйду, — тихо сказал он.
Через сутки она пришла в себя.
Когда открыла глаза и увидела его — бледного, небритого, с красными глазами и запёкшейся кровью на рубашке — слёзы потекли у неё по щекам. Он взял её забиндованную руку и прижался к ней лицом, не сдерживая рыдания.
— Я не отпущу тебя, — сказал он хрипло. — Никогда больше. Даже если ты будешь ненавидеть меня. Даже если мы будем уродами до конца жизни. Ты — моя. И я твой. И мы уедем. Сейчас же, как только тебя выпишут. В другой город. Начнём заново. Скажем родителям, что расстались. Пусть думают, что мы больше не вместе. Но мы будем. Всегда.
Она смотрела на него долго. Потом слабо сжала его пальцы.
— Хорошо... — прошептала. Голос был слабым, но в нём уже была боль. — Только... не отпускай меня. Даже когда будет страшно. Даже когда я буду говорить, что я урод. Даже когда я буду просить тебя уйти.
— Никогда, — ответил он.
Родители узнали через три часа после того, как её привезли.
Лёша в шоке набрал отцу, когда сидел в коридоре реанимации. Просто набрал. Не думал. Голос был чужой.
С женой друга.