— Я боюсь того же, — честно ответил он. — Боюсь, что ты однажды посмотришь на меня и увидишь только брата, который тебя сломал. Но я всё равно не отпущу. Потому что без тебя я уже не человек. Я — пустота. А с тобой... даже с этим ужасом внутри — я живой.
Она прижалась лбом к его плечу и тихо сказала:
— Тогда будем жить. Даже если это неправильно. Даже если мы будем ненавидеть себя каждый день. Будем жить. Вместе.
Секс вернулся медленно.
Сначала они просто лежали голые под одеялом и обнимались. Она дрожала, когда он касался её запястий — не от холода, а от того, что каждое прикосновение к шрамам было напоминанием. Он целовал их осторожно, почти благоговейно, и шептал: «Это не конец. Это просто шрамы. Ты — живая. Мы — живые».
Постепенно прикосновения стали смелее. Она сама начала тянуться к нему. Сначала просто гладила его грудь, потом целовала шею, потом прижималась всем телом, и в её глазах появлялось то старое, знакомое желание — смешанное теперь с болью и виной.
Когда они впервые занялись любовью после всего, это было очень тихо.
Она легла под него, и он вошёл в неё медленно, глядя ей в глаза. Ни один из них не отводил взгляда. Настя заплакала — тихо, беззвучно, пока он двигался внутри неё. Слёзы текли из уголков глаз на подушку.
— Я люблю тебя, — повторяла она шёпотом, обхватывая его ногами. — Я люблю тебя, даже если это неправильно. Даже если я — твоя сестра. Даже если мы — уроды. Я всё равно люблю тебя.
Он целовал её слёзы, целовал шрамы на запястьях, целовал губы и шептал в ответ:
— Ты — моя. Не сестра. Не урод. Ты — моя женщина. Моя жена. Мой дом. И я не отдам тебя даже себе самому.
Она кончила тихо, прижимаясь лицом к его шее и всхлипывая от переполнявших чувств. Он кончил следом — глубоко, долго, прижимаясь лбом к её лбу и глядя ей в глаза. После они долго лежали обнявшись, и она гладила его спину, повторяя одно и то же:
— Я не могу без тебя. Я пыталась. Не смогла. Прости меня за то, что пыталась уйти. Прости, что заставила тебя меня спасать.
— Я бы спасал тебя тысячу раз, — ответил он. — И всё равно не отпустил бы.
Через шесть месяцев после того, как её спасли, они пошли в ЗАГС.
Решение пришло само собой. Однажды утром, когда они пили кофе на кухне, Настя вдруг тихо сказала:
— Я хочу быть твоей женой. Не потому, что это что-то изменит. А потому, что я хочу иметь хоть что-то настоящее. Даже если это неправильно. Даже если мы никогда не сможем сказать об этом родителям или друзьям. Я хочу, чтобы на бумаге было написано, что я — твоя.
Он посмотрел на неё долго. Потом просто кивнул.
— Хорошо. Давай.
Они пришли в ЗАГС без колец, без гостей, без белого платья. Она была в светлой блузке и тёмной юбке, он — в рубашке. Расписались молча. Когда сотрудница ЗАГС спросила, хотят ли они сказать друг другу несколько слов, они просто посмотрели друг на друга и тихо рассмеялись — первый настоящий смех за долгое время. Но смех этот был коротким и сразу погас.
— Я люблю тебя, — сказал он тихо, когда они вышли на улицу. Шёл дождь.
— Я знаю, — ответила она. И заплакала.
Они поцеловались под дождём — долго, глубоко, не обращая внимания на прохожих. Поцелуй был отчаянным, почти яростным, будто они целовались
велоспуск