по линолеуму учебники — «Алгебра и начала анализа», «Орфографический словарь», — корешки впились в лопатки сквозь тонкую блузку. Каблуки её туфель проехались по гладкому полу, одна шпилька звякнула о ножку стеллажа.
Лена открыла рот — то ли для возмущения, то ли для вопроса, — но Анатолий уже навалился сверху, прижимая её к полу. Его колено раздвинуло её бёдра, юбка задралась до самого пояса, и он увидел её — мокрую, раскрытую, блестящую от собственной смазки. Губы её киски были разбухшие, тёмно-розовые, и от них шёл такой жар, что у него перехватило дыхание. Он не дал ей сказать ни слова — просто опустил голову между её ног.
Первый контакт был жадным, неуклюжим. Анатолий провёл языком снизу вверх по всей длине её щели — от отверстия до самого клитора, — и вкус ударил в голову: солёный, мускусный, с чем-то металлическим, как будто он лизал перегретую медь. Лена выгнулась дугой, книги под ней захрустели, её пальцы вонзились ему в волосы — коротко стриженные, но она всё равно нашла, за что ухватиться, и сжала кулаки так, что ногти оцарапали кожу на его затылке.
— Блядь... — вырвалось у неё, и это было первое слово, которое она произнесла голосом, не похожим на её обычный ровный, учительский тон. Хриплый, сломанный, с задохнувшейся ноткой на конце.
Анатолий не знал, что делает. Не знал, как правильно. Но его язык действовал сам по себе — он обвёл клитор круговым движением, чувствуя под кончиком языка твёрдую, пульсирующую горошину, потом втянул её губами и потянул, слегка, осторожно. Лена дёрнулась так, что её бёдра оторвались от пола, и он обхватил их руками, сжав мягкую плоть её ягодиц пальцами, вдавливая её обратно, прижимая к себе. Её ноги обвили его плечи, шпильки впились ему в спину сквозь рубашку.
Он лизал её жадно, неаккуратно, иногда слишком сильно, иногда мимо — его язык скользил по внутренним сторонам губ, забирался внутрь, туда, где было горячо и тесно и где мышцы сжимались вокруг него ритмичными сокращениями. Слюна и её соки смешивались, стекая по его подбородку, капая на страницы раскрытого учебника под её спиной. Чернила расплывались мокрым пятном.
— Да, вот так, не останавливайся... — Лена задыхалась, её голос дрожал и ломался на каждом слове. Она тянула его за волосы, прижимая лицо глубже, в себя, и Анатолий чувствовал, как его нос утыкается в её мокрые волосы — жёсткие, пропитанные её запахом. Он не мог дышать ничем, кроме неё. Он дышал ею.
Её бёдра двигались сами — мелко, судорожно, подаваясь навстречу его рту. Анатолий нашёл ритм: круговые движения языком по клитору, потом быстрые короткие тычки кончиком, потом снова круг — и Лена отзывалась на каждый приём по-разному. На круги она стонала низко, грудью, на тычки — вскрикивала, и её хватка на его волосах становилась сильнее. Он повторял то, что вызывало самый громкий звук, снова и снова, пока её стоны не слились в один непрерывный, срывающийся вой.
Книги под ней хрустели и рвались. Лена извивалась, и корешок «Словаря» впился ей в поясницу, но она не замечала этого — её тело было скручено в одну тугую пружину, от кончиков пальцев на ногах до сжатых в его волосах кулаков. Анатолий чувствовал, как её бёдра дрожат у его ушей, как мышцы на животе ходят волнами, и он лизал, и сосал, и втягивал её клитор в рот, работая языком с отчаянной, неуклюжей яростью.
— Толя... Толя, я... — её голос сорвался на сиплый шёпот, и Анатолий ощутил, как внутри неё всё начало сжиматься — не
Жена по вебкамере