оно смешивается с моим собственным, как мы все становимся ближе, как мы делим это мгновение, как мы становимся сёстрами по тайне.
Он вышел из неё, и тишина накрыла комнату, нарушаемая только нашим тяжёлым, сбитым дыханием. Мы лежали неподвижно, чувствуя, как напряжение отпускает нас, как внутри разливается глубокая истома, как будто мы завершили долгий путь.
— А теперь — ещё один приз, — произнесла Корнелия, и в её голосе появилась та особенная, торжественная нотка, которая заставила воздух в комнате сгуститься, стать тягучим, как мёд. Она подняла пустую серебряную чашу, стоявшую на столике рядом с ложем, и я видела, как она смотрит на нас, как её глаза скользят по нашим лицам, по нашим телам, по нашим напряжённым мышцам. — Сперма Амона имеет лечебное, омолаживающее свойство. Это проверено женщинами нашего дома — моей матерью, моими тётушками, мной самой. Вы видели, как выглядит моя мать в свои сорок восемь. Никто не даёт ей больше тридцати. Это благодаря его сперме. Она питает кожу, разглаживает морщины, возвращает молодость.
Я смотрела на неё, и я чувствовала, как внутри меня разливается странное, почти благоговейное чувство, смешанное с любопытством. Я смотрела на Амона, на его тёмное, мощное тело, на его член, который всё ещё был напряжён после того, как он прошёл вдоль нашего ряда, и я чувствовала, как его присутствие наполняет комнату, как он становится центром всего, что происходит вокруг нас. Запах масла, пота и возбуждения смешивался с ароматом роз, которые росли в саду за окном, и я чувствовала, как этот запах проникает в меня, как он становится частью меня, как он оседает на моей коже, на моих волосах, на моём дыхании.
Корнелия подошла к нему, держа чашу в руках. Я видела, как она встаёт перед ним, как её тело оказывается на уровне его паха, и я чувствовала, как воздух в комнате становится ещё более плотным, как моё дыхание становится глубже. Она поднесла чашу к его члену, и я видела, как она смотрит на него снизу вверх, как её глаза блестят в свете масляных ламп, как она улыбается ему — той самой загадочной, почти хищной улыбкой, которая была у неё всё это время.
Она кивнула ему, и я видела, как он берёт свой член в руку, как его пальцы сжимаются вокруг его ствола, такого толстого, что она не могла обхватить его полностью. Он начал двигаться — медленно, ритмично, с той же уверенностью, которая была в нём всё это время. Я смотрела на его руку, как она скользит по его стволу, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как его кожа блестит от масла, которое всё ещё было на нём. Я слышала, как он дышит — глубоко, ровно, но с каждым движением его дыхание становится более прерывистым, более напряжённым. Я видела, как его лицо остаётся спокойным, но его глаза, тёмные и глубокие, смотрят на нас, и я чувствую, как его взгляд касается каждой из нас, как он проникает под нашу кожу.
Я смотрела на его руку, как она двигается всё быстрее, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как он приближается к концу. Я слышала, как его дыхание становится глубже, как его тело напрягается, как мышцы на его животе вздуваются, как он кончает — сперма вырывается из него, белая и густая, падая в чашу, наполняя её примерно на четверть. Я видела, как она стекает по стенкам чаши, как она блестит в свете ламп, как она пахнет — терпко, солёно, живым мужским запахом, который смешивается с ароматом масла и
Сиськи моей жены