лежала у неё на животе — там, где ещё не было видно, но она уже иногда ловила себя на мысли, что боится и одновременно хочет, чтобы там что-то появилось. Она курила его сигарету. Раньше не курила. Теперь иногда курила после секса — потому что это было как ещё одно маленькое падение.
— Я напишу заявление, — сказала она тихо. — По собственному. Не могу больше. Каждый день стою у доски, смотрю на этих детей... и знаю, что вечером буду сосать член своему ученику. Или лежать с разведёнными ногами и просить, чтобы меня трахнули жёстче. Я... я схожу с ума, Роман. Мне сорок четыре. Я должна быть взрослой. А я веду себя как...
— Как женщина, которая наконец-то получила то, чего хотела, — закончил он за неё. Голос был спокойный. Он провёл ладонью по её животу вверх, к груди, сжал сосок. — Ты уже не та Юлия Сергеевна, которая была в начале сентября. И ты это знаешь.
Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза.
— Если я уйду... что будет с нами? — спросила она. — Ты же понимаешь, что если кто-то узнает — меня уничтожат. Даже если я уже не учительница. Меня всё равно будут показывать пальцем. «Та, которая трахалась со своим учеником». А ты... ты ещё только начинаешь жизнь.
Роман молчал долго. Потом наклонился и поцеловал её медленно, глубоко, без привычной жадности. Просто прижался губами, давая ей почувствовать, что он здесь.
— А если я хочу, чтобы все знали? — тихо сказал он. — Не сейчас. Но когда-нибудь. Чтобы ты была не «бывшая учительница», а просто... моя женщина.
Она резко села. Сердце колотилось.
— Не смей даже думать об этом. Роман, если ты хоть намекнёшь кому-то... я тебя уничтожу. И себя тоже. Ты понимаешь? У меня ничего не останется. Ни работы, ни репутации, ни мужа. Только ты. И если ты меня бросишь...
Она не договорила. Голос сорвался.
Он притянул её обратно, уложил голову себе на грудь и поцеловал в макушку.
— Я не брошу, — сказал он тихо.
Но в голосе уже не было той мальчишеской уверенности, которая звучала два месяца назад. Сейчас там была усталость. И что-то ещё — осторожное, почти оборонительное. Юлия закрыла глаза и сильнее прижалась к его груди. Хотела верить. Очень хотела. Ей было нужно в это верить, потому что всё остальное в её жизни уже разваливалось.
Но где-то глубоко внутри, в том месте, где ещё оставалась старая учительница математики, звенела тихая, холодная тревога. Она не стала ничего говорить. Просто поцеловала его в грудь и прошептала:
— Тогда не говори таких вещей. Пожалуйста. Просто... будь со мной. Пока можешь.
Он не ответил.
В начале ноября Сергей начал подозревать.
Не устраивал сцен. Не устраивал допросов. Просто с каждым днём становился всё холоднее. Замечал запах чужого одеколона на её свитере. Видел, как она приходит домой с распущенными волосами и припухшими, явно поцелованными губами. Видел, как она иногда вздрагивает, когда звонит телефон. Однажды он нашёл в её сумке серебряный кулон в виде знака интеграла — тот самый, который Роман дарил ей в самом начале. Юлия сказала, что это просто «школьная ерунда». Сергей посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом и больше ничего не спросил.
Он просто начал уходить в себя. А она — уходить от него ещё быстрее.
А потом наступил четверг.
Сергей пришёл домой на два часа раньше. Голова раскалывалась, он взял отгул и поехал. Открыл дверь своим ключом тихо, по привычке. И сразу замер в коридоре.
Маринкин Супер Трах