обхватив себя руками. На ней был старый халат. Волосы собраны в пучок — впервые за долгое время.
— Я в порядке, — сказала она без всякого выражения. — Просто... всё. Кончилось.
Роман подошёл сзади, обнял её за талию. Поцеловал в шею. Она не отстранилась, но и не ответила на объятие.
— Мы теперь можем быть вместе, — сказал он. — По-настоящему. Без скрывания.
Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза. В её взгляде не было радости.
— Да, — тихо сказала она. — Теперь мы можем.
Но в голосе тоже не было радости.
Через две недели после переезда в съёмную квартиру на окраине сильная тошнота по утрам стала постоянной. Сначала она списывала это на нервы и стресс, но уже через несколько дней поняла, что дело в другом.
Она купила тест в аптеке вечером. Делала его дома, в ванной, при тусклом свете лампочки. Стояла на холодном кафеле босиком, в одном халате, и смотрела, как проявляются полоски.
Две. Яркие. Чёткие.
Она села на край ванны и долго смотрела на тест в руке. Потом положила его на раковину и закрыла лицо ладонями. Плечи задрожали.
На следующий день она пошла на УЗИ в платную клинику на другом конце города. Сидела в очереди среди молодых беременных девушек и чувствовала себя старухой. Врач была молодая, лет тридцати. Когда Юлия разделась и легла на кушетку, врач нанесла холодный гель на живот и начала водить датчиком.
На экране появилось маленькое тёмное пятно.
— Срок небольшой, — сказала врач спокойно. — Но сердцебиение уже прослушивается. Всё развивается нормально. Поздравляю.
Юлия смотрела на экран. На этом маленьком тёмном пятне ещё ничего нельзя было разглядеть. Но она знала. Знала, чьё оно.
Срок идеально совпадал с той ночью. С той ночью, когда она надела дешёвый костюм горничной и попыталась вернуть мужа. Когда она встала перед ним на колени, отсосала ему, а потом легла и попросила трахнуть её в жопу. Когда Сергей вошёл в неё сначала в пизду — резко, привычно, — а потом она попросила перевернуться и вошла уже в другую дырочку. И кончил он именно тогда, когда был внутри её киски.
Ребёнок был Сергея.
Она заплатила, вышла из клиники и долго стояла на улице, не зная, куда идти. Потом доехала до своей пустой квартиры, закрыла дверь и села прямо на пол в коридоре. Обхватила колени руками и заплакала — впервые по-настоящему после развода. Громко, надрывно, как ребёнок. Плакала о том, что всё окончательно рухнуло. О том, что она теперь одна. О том, что носит под сердцем ребёнка человека, который смотрит на неё как на падаль. И о том, что боится сказать об этом Роману.
Через два дня Роман пришёл.
Она открыла ему дверь в старом выцветшем халате, с красными опухшими глазами и растрёпанными волосами. Живот ещё почти не выпирал, но она уже чувствовала его — тяжёлый, чужой, постоянный. Роман сел на табуретку у кухонного стола. Даже куртку не снял. Просто сел и посмотрел на неё долгим взглядом.
— Я не могу, Юля, — сказал он тихо. Голос был ровный, но в нём уже не было ни капли той одержимости, которая была ещё месяц назад. — Я думал... думал, что это будет просто мы. Ты и я. Секса много, тайны, иногда ты плачешь у меня на груди, а я тебя утешаю. А теперь... ребёнок. Его ребёнок. Развод. Школа, которая вот-вот всё узнает. Мне восемнадцать. Я ещё даже не поступил нормально. Я не готов быть отцом чужого ребёнка и прятаться всю оставшуюся жизнь. Прости.
Юлия стояла у плиты. Руки лежали на животе — неосознанно.
Ревность