Утро на корабле не наступало — оно проявлялось. Свет в каюте прибывал так медленно и так бережно, что Софи не могла бы сказать, в какой именно миг чернота за прозрачной стеной сменилась тёплым пепельно-розовым маревом верхних слоёв атмосферы Ворн-7. Она просто открыла глаза и обнаружила, что уже не ночь. Планета развернулась к ним дневной стороной — рыжие и охряные вихри облаков медленно ползли по диску, и где-то там, под этой кипенью, жили троппы, не знавшие, что за ними наблюдают.
Марк спал рядом, уткнувшись лицом ей в плечо, тяжёлый и горячий, как печка. Его рука лежала поперёк её живота — по-хозяйски, доверчиво, как лежала с тех пор, как ему было пять и он забирался к ней в кровать во время грозы. Она какое-то время лежала неподвижно, разглядывая потолок, на котором играли мягкие отсветы планеты, и прислушивалась к себе.
Тело было довольным. Сытым — другого слова она подобрать не могла. Не уставшим даже после вчерашнего, а именно довольным, как бывает довольной кошка на солнечном подоконнике. И где-то под этим довольством уже шевелилось, потягивалось, просыпалось то самое, ставшее за последние недели до неприличия знакомым желание.
Она тихо фыркнула в потолок.
Марк заворочался, почувствовав движение её груди, и пробормотал в плечо, не открывая глаз.
— Чего смеёшься?
— Ничего, — ответила она, проводя пальцами по его волосам. — Спи. Рано ещё.
Но он уже не спал — она чувствовала, как его дыхание сменило ритм, как рука на животе ожила и неторопливо двинулась вниз, к бедру.
— Марк, — произнесла она с ленивой укоризной, перехватывая его запястье. — Сначала кушать. У меня внутри гулко, как в пустом ангаре.
Он застонал в подушку, изображая вселенскую несправедливость, но руку убрал.
***
Трапезная встретила их привычным тёплым светом и тем травянистым, чуть цитрусовым запахом, который корабль держал в этой зоне постоянно. Софи опустилась на мягкий выступ, подтянув под себя ноги, и махнула рукой в сторону панели — на своё усмотрение, что-нибудь лёгкое. Через минуту перед ними стояли тарелки: что-то вроде запечённых золотистых корней, тёплый хлеб, и питьё, отдалённо похожее на травяной чай с медовой ноткой.
Какое-то время они ели молча. Марк — жадно, как всегда, в три горла; Софи — медленно, отщипывая хлеб, разглядывая собственные пальцы, держащие чашку.
— О чём задумалась, мам? — спросил Марк, не переставая жевать.
Она помолчала, прежде чем ответить, и уголок её губ дёрнулся в самоироничной усмешке.
— Сама себе диву даюсь, что докатилась до такого.
— Какого?
— Что трахаюсь по несколько раз на дню. — Она отпила из чашки, глядя поверх неё в пространство. — Правду говорят про бабье лето.
Марк перестал жевать.
— Ты про что?
— Ну, с тобой-то всё ясно, — она перевела на него взгляд, и в нём заиграли тёплые искорки. — Подросток, у которого на уме один секс. Тут и думать нечего. А вот про женщин говорят, что под сорок крышу сносит. Что хочется как в двадцать, только теперь ты знаешь, чего именно хочешь. — Она пожала плечом. — Думаю, и меня накрыло. Или это длительный перерыв так сказывается. Не знаю.
— Тебе не нравится? — спросил он, и в голосе мелькнула та мальчишеская настороженность, с которой он всегда проверял, не сделал ли чего не так.
— В том-то и дело, что нравится, — она усмехнулась. — Просто занимаюсь самоанализом. Профдеформация — страшная вещь. Пятнадцать лет открывала запертых подростков, а теперь вот сижу и препарирую саму себя. — Она качнула головой. — Старая привычка. От неё не избавиться даже в
Ниже-пиже