проще решить самому. И сквозь весь ужас в ней поднялось что-то ещё, тёплое и больное, — то самое, за что она и держалась за него все эти дни.
Она опустила взгляд на свой живот.
«Если это я, — подумала она. — Если там, в темноте, удваивается то, что генетически — я, моя клетка, мой материал, я в самом буквальном смысле...»
— Убери это из меня, — сказала она наконец, и голос её был тих и твёрд. — Я не хочу его. Не могу. — Она сглотнула. — Но не убивай. Слышишь? Если оно — это я... не убивай его. Не смей. Усыпи, заморозь, что ты там умеешь. Но не убивай.
Ом'рк'тан смотрел на неё долгую секунду.
— Я сохраню её, — сказал он. — В стазисе. Живой. Она не будет страдать и не будет расти — просто остановится во времени. Столько, сколько нужно. Пока ты не решишь, как быть с ней дальше. — И, помолчав: — Спасибо, что выбрала сама. Так — правильно.
***
Камеру эту Софи узнала сразу, как только корабль развёл перед ними стену.
Та самая. Где она всего несколько дней назад отдыхала на гладком столе, а корабль выдвигал из ниш флаконы с маслами, и она натирала им лицо и грудь, посмеиваясь про космическую косметику, которая сделает её моложе. Тогда здесь пахло травами и цитрусом, и масло холодило саднящую после Ома кожу, и это было почти уютно. Заботливое место. Не холодный зал из её первых, самых страшных воспоминаний об этом корабле, — а тёплая, обжитая комнатка, где её чинили после любви.
Теперь её собирались чинить иначе.
— Ложись, — сказал Ом'рк'тан, и в голосе не было ничего, кроме спокойной деловитости, и Софи была ему за эту деловитость благодарна.
Она легла. Стол принял её, мягко подстроившись под спину, под отяжелевший живот. Над ней из потолка опустился прозрачный купол, развернулся медкомплекс — тонкие манипуляторы, мягкий направленный свет, ниши, из которых выдвигались инструменты, каких она не хотела разглядывать. Корабль обвёл её тело холодноватым кольцом стерильного поля.
— Ты будешь в полном сознании, — сказал Ом'рк'тан, и одно из его щупалец легло ей на лоб — прохладное, знакомое, успокаивающее. — Боли не будет. Я заблокирую только её, не тебя. Я хочу, чтобы ты понимала, что происходит. Чтобы это не было сделано с тобой, пока ты спишь. Чтобы это сделала — ты.
— Угу, — выдавила она. И, потому что молчать было страшнее: — Марк. Марк, иди сюда. Держи меня за руку и не смотри туда. На меня смотри.
— Я тут, мам. — Он схватил её ладонь обеими руками, сел рядом так, чтобы загородить ей обзор. Его всегда смуглое лицо было сейчас цвета пепла, но руки держали крепко. — Я тут, я никуда. Смотрю на тебя. Только на тебя.
По низу живота прошла прохлада — полная блокада. Ощущения вытекли из нижней половины тела, остались только тяжесть и чужое присутствие. Боли не было — Ом'рк'тан сдержал слово. Но по вискам, по спине между лопаток выступил холодный пот, и Софи знала, что это не от боли: тело боялось само по себе, помимо неё, как боится зверь, которого держат. Она смотрела в потолок и держалась за сыновью руку.
Она не видела работы. Но чувствовала её отголоски — далёкое, безболезненное натяжение, будто внутри неё бережно, по миллиметру, разбирали узел. Краем глаза она видела Ом'рк'тана: он склонился над ней, и его щупальца работали с инструментами корабля в единой, выверенной, нечеловечески точной согласованности — шесть его конечностей и десяток манипуляторов сошлись над ней в
?Ruined and denial orgasms? или ?Брезгливая? (по реальной истории)