один организм, и в этом не было ни тени той власти, которой он держал её тело в постели. Только забота. Только точность во имя того, чтобы ей не было хуже.
И один раз — она заметила это и запомнила навсегда — одно из его щупалец дрогнуло. Едва-едва, на середине движения. Сбилось. Он замер на долю секунды, усмиряя дрожь, как усмиряют сорвавшийся голос, — и продолжил, ровно. Но Софи видела. Машина, у которой не дрожат руки, потому что у машины нет причин дрожать, — дрогнула над ней.
— Почти, — сказал он тихо. — Ещё немного. Ты молодец.
Марк сжал её ладонь.
— Слышишь, мам? Ты молодец. Профессор плохого не скажет.
Софи через силу фыркнула — и в этот момент натяжение внутри отпустило.
— Готово, — сказал Ом'рк'тан.
Она невольно повернула голову — и тут же отвернулась обратно, к Марку, в его плечо, потому что краем глаза успела захватить слишком много: бледную, влажную, свернувшуюся фигурку на ложементе одного из манипуляторов. Не сгусток и не комок — оформившееся тельце, с недоношенного младенца величиной, поджавшее к себе ручки. Слишком оформившееся для одной-единственной ночи. Марк, заглянувший туда через её голову, побледнел ещё на тон и сглотнул.
— Оно... — Голос у Софи дрожал. — Она живая? Я просила не...
— Живая, — сказал Ом'рк'тан. — Целая. Невредимая. Я ничего ей не сделал. — Над манипулятором сомкнулась гладкая прозрачная капсула — мягко, без щелчка, как закрывается веко. Внутри неё затеплился ровный свет и тут же начал гаснуть, оседая вниз, словно засыпал. — Стазис. Развитие остановлено. Она не растёт и не страдает. Она просто... спит. Так будет столько, сколько ты захочешь.
Софи смотрела на капсулу, в которой угасал свет вокруг свернувшегося тельца — её самой, — и не знала, что чувствует. Облегчение было. И что-то ещё, чему она не нашла названия и решила не искать.
— Ну хоть имя придумывать не надо, — раздался рядом голос Марка.
Она обернулась. Он смотрел на капсулу с тем же ужасом, что и она, но рот его уже кривился в той самой кривой, спасительной ухмылке, которой он всю жизнь латал невыносимое.
— Слушай, а если её не в заморозку, а... ну, подрастить? — Он повёл плечом, отводя глаза. — Она ж вон с какой скоростью гонит. Это сколько ей надо, чтоб меня догнать, — неделю? Месяц? Глядишь, и пара бы нарисовалась. Уж точно по вкусу пришлась бы, проверено опыт...
Он осёкся, поймав два взгляда разом — материн и пришельца, — и вскинул свободную руку.
— Шутка! Шутка, ну. Чёрный юмор, мам, не смотри ты так.
— Размечтался, — отозвалась Софи, и хоть голос её был слаб, в нём прорезался самый настоящий, собственнический зуб. — Через мой труп у тебя будет вторая такая. Одной меня тебе за глаза хватит, понял? — Она притянула его за руку. — На всю твою дурную жизнь — одна я.
Марк наклонился и поцеловал её — коротко, в висок, как целуют, когда не знают, как ещё сказать «ты у меня одна, не бойся». И этого хватило им обоим: ему — выдохнуть, ей — почувствовать, что мир ещё держится. Софи слабо, сквозь подступившие наконец слёзы, фыркнула.
— И откуда в тебе столько придури, — сказала она нежно. — Неужто от меня?
***
Потом было тихо.
Корабль перестроил стол в широкое мягкое ложе, и Софи лежала на нём, опустошённая до самого дна, без единой мысли, без сил даже на страх. Блокада медленно отпускала, и вместе с чувствительностью возвращалась лёгкая, тянущая боль внизу — почти пустяковая, скорее память о вмешательстве,
С Бобом в машине