меня сразу потекло, чтобы клитор набух, чтобы мышцы внутри начали ритмично сжиматься. Сегодня... сегодня запах ударил иначе.
Сладковатый. Тяжёлый. И вдруг — тошнота.
Она поднялась из самого желудка, острая, кислая. Я успела отвернуться и вырвала прямо на песок. Горькая, жгучая желчь. Слёзы выступили сами. Ноги подкосились.
Меня сразу увезли.
Врач — женщина с холодными руками и запахом антисептика — сделала тест. Потом УЗИ. Потом ещё один тест. Потом кровь.
— Вы беременны, — сказала она спокойно, будто сообщала о погоде.
Я лежала на кушетке, всё ещё чувствуя привкус желчи, и смотрела в потолок. Беременна.
Когда...
Я начала вспоминать. Последний раз, когда в меня входил человек... Райан. Давно. Очень давно. Потом — только Эдвард, и только в зад. А вагинально... только он. Только Раджа. Только его огромный, горячий, животный член.
Ужас пришёл медленно. Как холодная вода, которая сначала касается пальцев, а потом заливает всё.
Как я выношу плод слона?
Я теперь... полуживотное?
Моё тело... оно уже не человеческое?
И одновременно — гордость. Тёмная, горячая, почти эротическая. Я подарю ему потомство. Своему любимому. Своему серому богу. Я — его самка. Я выношу его ребёнка.
Я пошла к Эдварду.
Он сидел в кабинете, пахнул дорогим табаком и старым деревом. Выслушал. И... улыбнулся.
— Значит, твои органы работают исправно. Всё получилось. Ты будешь хорошей подругой нашему Радже. Хорошей матерью.
Он назвал его. Раджа. Я даже не знала, что у него есть имя.
— Но... как... двадцать два месяца... я же...
— Весь период за тобой будут наблюдать лучшие врачи, — отрезал он спокойно. — Не бойся. Ты уже не просто женщина. Ты — ля Элефанта. Наша слониха.
* * *
Меня облепили датчиками.
На запястьях. На щиколотках. На животе. Под грудью. Маленькие чёрные кругляши, которые постоянно передавали данные. Каждое сердцебиение. Каждое сокращение. Каждый всплеск гормонов. Слуги больше не просто обслуживали — они следили. Записывали. Докладывали.
Сначала всё было... почти нормально.
Живот рос быстро, но я ещё ходила. Ещё могла сидеть на огромных дилдо (хотя теперь это было скорее привычкой, чем нуждой). Ещё могла приходить к Радже и просто лежать под ним, чувствуя, как его член иногда лениво упирается мне в спину.
К четвёртому месяцу живот уже был как на восьмом человеческом. Тяжёлый. Круглый. Горячий. Кожа натянулась, потемнела. Появились тёмные полосы. Пупок начал выпирать.
К пятому — как на девятом.
К шестому...
Он стал чудовищным.
Моё лоно раздуло так, что кожа трещала. Буквально. Тонкие, белые трещинки по бокам, которые саднили и зудели. Пупок вывернулся наружу — тёмный, чувствительный, постоянно влажный. Под рёбрами поселилась тяжесть, которая мешала дышать даже лёжа. Каждый вдох был коротким, поверхностным. Я чувствовала, как плод (огромный, тяжёлый, живой) упирается мне в лёгкие, в желудок, в мочевой пузырь.
Запах тела изменился окончательно.
Сладкий. Молочный. Животный.
Я пахла беременной слонихой.
Когда я вставала — тряслась всем телом. Живот раскачивался, как огромный колокол. Когда ходила — переваливалась с ноги на ногу, широко, тяжело, как настоящая слониха. Когда ложилась — он давил на всё. На позвоночник. На таз. На внутренности. Спать было почти невозможно. Я просыпалась каждые полчаса от боли — кости таза медленно, мучительно расходились, готовясь пропустить то, что внутри. Каждая ночь — это низкий, глубокий, костный хруст, который я чувствовала изнутри, и тихие стоны, которые я уже не могла сдерживать.
Эдвард теперь называл меня только так:
— Ля Элефанта.
— Как себя чувствует наша слониха сегодня?
— Хорошая девочка. Расти, расти...
Я действительно чувствовала себя слонихой.
Тяжёлой.
Медленной.
Полностью захваченной процессом.
К десятому месяцу я с трудом могла ходить.
Живот был уже настолько огромным, что я не видела своих ног. Кожа блестела, как натянутый барабан. Вены синели под ней, толстые, извилистые. Грудь налилась молоком — тяжёлая, горячая,
Оля - тихий омут, в котором черти водятся.