что даже сейчас, когда правда лежала передо мной голой и грязной, моё тело всё равно хотело только одного — чтобы его руки оставались на моём животе.
Я попыталась оттолкнуть его ладони. Получилось слабо, почти жалко. Он не сопротивлялся — просто оставил руки лежать. Тяжёлые. Тёплые. Собственнические.
— Ненавижу тебя, — выдавила я.
— Знаю.
— Ненавижу то, что вы со мной сделали.
— Знаю.
— И… — голос сорвался, — и всё равно… я не могу перестать хотеть.
Эдвард наклонился ближе. Его дыхание коснулось моего виска.
— Потому что ты уже не Эшли. Ты — ля Элефанта. И это тело больше не умеет хотеть ничего другого.
И я заплакала.
Тихо. По-человечески. Впервые за месяцы.
— Я хочу домой, — прошептала я. — Мама… я хочу домой.
Но внутри, в самой глубине, уже рождался другой голос — глухой, низкий, животный. Он шептал:
Ты уже дома. Ты уже не та. Ты — наша.
Внутри снова сильно, мощно толкнулось.
Боль.
И одновременно — глубокое, животное удовлетворение от того, что он там. Живой. Мой.
Слёзы потекли по вискам и смешались с водой бассейна.
Я положила свои огромные, опухшие ладони поверх его рук.
Прижала.
Сильнее.
И тихо, низким, уже почти слоновьим голосом, в котором дрожали и ярость, и стыд, и что-то гораздо более страшное — согласие, прошептала:
— Расти, малыш.
Расти.
Мама… выдержит.
Даже это.
Эдвард ничего не сказал.
Просто продолжал гладить мой живот. А я лежала в тёплой воде с чудовищным, двадцатимесячным бременем внутри и впервые за всё это время по-настоящему поняла:
пути назад нет.
И самое жуткое —
что часть меня уже не хочет, чтобы он был.
** 6 Роды**
Это началось ночью.
Сначала — низкая, глубокая боль в крестце. Не схватка. Скорее... предчувствие. Как будто кости, которые двадцать два месяца медленно расползались, вдруг решили закончить работу. Я лежала на огромной медицинской кровати, облепленная датчиками, и чувствовала, как внутри что-то огромное, живое, тяжёлое начинает... опускаться.
Запах изменился.
Мой собственный запах.
Молочный, сладкий, животный — стал гуще, острее, почти металлическим. Между ног уже текло. Не просто воды. Густая, тёплая, слизистая жидкость с примесью крови. Она липла к бёдрам, к простыням, пахла железом и чем-то первобытным.
Первая настоящая схватка пришла через час.
Она была не человеческой.
Она была... слоновьей.
Боль начиналась где-то глубоко в тазу — там, где титановые пластины соединялись с костью — и раскатывалась волной, такой мощной, что у меня выгибало спину. Я закричала. Низко. Глухо. Почти трубным рёвом. Живот — чудовищный, твёрдый, горячий — сжался так, что кожа на нём побелела. Пупок, давно вывернутый, пульсировал.
— Началось, — спокойно сказал Эдвард. Он сидел рядом, гладил мой лоб влажной тряпкой. — Хорошая ля Элефанта. Давай. Тужься, когда скажут.
Схватки шли каждые три минуты.
Потом каждые две.
Потом — почти без перерыва.
Я чувствовала, как тазовые кости — те самые, укреплённые титаном — начинают расходиться ещё шире. Слышала. Да, слышала: низкий, влажный, костный хруст, идущий изнутри. Каждый раз, когда это происходило, перед глазами вспыхивали белые пятна. Боль была такой, что я кусала специальный силиконовый валик, и слюна текла по подбородку вместе со слезами.
— Полное раскрытие, — сказала женщина-врач. — Головка... предлежащая часть вставляется.
Меня перевели в полусидячее положение. Ноги зафиксировали в широких стременах — так широко, как только позволял мой чудовищный таз. Я видела себя в зеркале на потолке: огромный, синюшный, натянутый до предела живот, тяжёлые, налитые молоком груди, из которых уже текло, и между разведённых ног — зияющее, тёмно-красное, нечеловечески растянутое отверстие, из которого вытекала густая, розовая слизь.
И тогда я почувствовала его.
Головку.
Нет. Не головку.
Что-то огромное, твёрдое, круглое, покрытое чем-то скользким.
Запредельщина