Он забрал сумку. Забрал платья, бельё, футболку — всё, вплоть до заколки для волос, — и передал женщине в сером фартуке так спокойно, будто отдавал бельё в стирку. Та не подняла глаз, кивнула и ушла, унося с собой последние два года моей жизни, уместившиеся в один пакет.
— А как же... — я кивнула на дверь, за которой скрылась женщина. — Слуги. Уборщики. Садовник этот, с розами.
— Это мой дом, — сказал Райан, и в голосе не было ни капли раздражения — только спокойная, абсолютная уверенность человека, для которого вопрос был лишён смысла ещё до того, как прозвучал. — Здесь не бывает чужих глаз, Эшли. Здесь бывают только мои.
Я хотела спросить, что это значит на самом деле — то ли что персонал приучен не смотреть, то ли что персонал попросту не в счёт, то ли что-то третье, чего я тогда ещё не умела сформулировать. Но он уже целовал меня в висок, уже говорил, какая я красивая, какая настоящая, — и вопрос растворился где-то между комплиментами, как всегда растворялись все мои вопросы рядом с ним.
Я осталась в комнате одна, глядя на пустой шкаф, в котором из моего не было уже ничего.
* * *
В тот день я узнала, что новый гардероб для меня уже заказан — «идеальный», по словам Райана, «то, что подчеркнёт, а не спрячет», — но привезут его только через несколько дней. А до тех пор — ничего. Только собственная кожа и весь этот огромный, чужой, безупречно белый дом.
Я говорила себе, что это неважно. Что это даже красиво, романтично — как будто он видит меня насквозь и любит без всяких оболочек, без платьев, которые я всё равно всегда стеснялась своей фигуры под. Я повторяла это себе, спускаясь к обеду, поднимаясь по лестнице, проходя мимо женщины с фартуком, которая по-прежнему не поднимала глаз, и мужчины с розами, чей взгляд я старательно ловила периферийным зрением, чтобы вовремя отвернуться.
Но когда Райан уезжал — по делам, как он говорил, ненадолго, — я первым делом шла в ванную и доставала оттуда единственную вещь, которую мне всё-таки оставили: толстый белый банный халат, висевший на крючке за дверью. Я закутывалась в него так плотно, будто он мог защитить меня от чего-то, чему я пока не знала названия. Завязывала пояс двойным узлом. Поднимала воротник. Садилась в кресло у окна, поджав под себя длинные ноги, которые всю жизнь стеснялась, — и в этом коконе из чужой махровой ткани впервые за долгое время чувствовала себя не увиденной, а спрятанной.
И каждый раз, заслышав звук его машины на подъездной дорожке, я снимала халат за секунды до того, как он входил в дом, — вешала обратно на крючок, ровно, будто его никто не трогал.
* * *
На третий день он сказал, что уезжает на несколько суток.
— Я не хочу, чтобы ты скучала, — произнёс он мягко, ведя меня за руку по длинному коридору. — Поэтому у меня есть для тебя... специальная комната.
Дверь открылась. Запах — резина, кожа, что-то стерильное и сладковатое одновременно. Стены были увешаны крюками, полки ломились от дилдо всех размеров — от тонких до чудовищных, толщиной с моё запястье и длиннее. Машины. Автотрахи. Сиденья с поршнями. Кресла, которые сами двигались. Вибраторы, которые крепились к полу и к потолку. Зеркала. Мягкие ковры.
— Здесь ты будешь... заниматься собой, пока меня нет, — сказал Райан. Голос был нежным, но непререкаемым. — Каждый день. По несколько часов.
Без названия