Шкода цвета мокрого асфальта ползла по Горьковскому шоссе, кондиционер переставал справляться и начинал гнать в салон тёплый, пахнущий пластиком воздух. Борис Хоботов сидел за рулём прямо, не облокачиваясь, как сидят люди, привыкшие, что их ругают за каждую царапину на бампере. Живот упирался в руль. Под рубашкой — липкая, противная испарина. На пассажирском сиденье жена Анжелика.
Анжелика сидела в коротком сарафане в мелкий цветочек, вырез до третьей пуговицы, грудь четвёртого размера. Тёмные очки. Волосы — распущенные, выгоревшие на концах. Тонкие пальцы с облезлым розовым лаком крутили в руке полупустую бутылку минералки. Босоножки на невысоком каблуке стояли на коврике — она скинула их ещё в городе, потому что ноги затекали. Ей было сорок четыре. Она знала, что ещё может нравиться, и это знание — грызло её каждое утро, когда разглядывала себя в зеркало и считала новые морщины, и каждое утро обещала себе, что в этом году — что-то изменится, и каждое утро — ничего не менялось, и от этого обещания становились только злее.
Они не разговаривали уже минут двадцать.
Молчание было не ссорой — хуже. Ссора — это энергия, это движение, это «ты виноват — нет, ты виноват». Ссора — это когда ещё есть, за что зацепиться. А между Хоботовыми лежала вежливая апатия — то, что бывает у людей, проживших вместе двадцать лет и забывших, зачем они вообще садились в одну машину.
Борис покосился на неё. Анжелика не ответила. Смотрела в окно, в пейзаж: поля, перелески, бензоколонка с выцветшим львом на щите. Где-то в районе Балахны жара стала другой — не городской, асфальтовой, а той, что идёт от земли, от пыли, от скошенной травы. Воздух за окном дрожал.
— Борь.
Голос — ровный, без интонации. Как будто она говорит с креслом.
— М?
— Мы вообще зачем туда едем?
Борис не ответил. Переключил передачу. Шкода обогнала жёлтый КамАЗ, гружённый арбузами, и запах солярки ударил в открытое окно.
— Я серьёзно, Борь. Зачем. В этой дыре делать нечего. Воды наверняка нет. Жарища. Комары. Я два дня буду в грязи сидеть и слушать, как ты копаешься в своих грядках. Могли в Турцию поехать. Могли в Сочи. Могли вообще никуда не ехать, я бы дома осталась.
Борис сглотнул. Горло — сухое. Он знал, что она скажет дальше. Знал, и всё равно это ударило — тупо, в солнечное сплетение, как бьют кулаком в вате.
— Могли бы на море, — сказала Анжелика. — Нормальные люди на море едут. А мы — на дачу. На твою дачу. Куда ты меня тащишь уже четвёртый год подряд. Вместо моря. Вместо Сочи. Вместо Турции.
— Лик...
— Что — Лик? Что — Лик? Я двадцать лет слушаю «Лик, подожди, Лик, потерпи, Лик, давай в следующем году». У меня уже терпение, как у святой. Я уже в церкви должна была икону себе поставить за терпение такое.
Борис промолчал. Слова — вязкие, как эта жара. Он пытался что-то сказать — про должность, про то, что в этом году не сложилось, про то, что Седов ушёл и они сократили ставку, и теперь он снова просто преподаватель, не завлаб, не доцент, не кандидат, — и денег на море нет, и кредит на машину, и мать в Саратове, и вообще всё. Но Анжелика не слушала. Она никогда не слушала его объяснений. Ей нужны были не объяснения, а деньги на Турцию и муж, который не сопит. А этого у Бориса не было.
Анжелика хмыкнула. Отвернулась к окну. Сказала — тише, в стекло:
— Ты даже на должность свою завлабовскую не мог удержаться. Двадцать
Разнообразие