нас очереди, как везде. Ждать долго, вот и разболтались.
Ладонь у Гии была сухая, тёплая, с мозолями.
— Говорит, если хотим настоящего грузинского вина попробовать, то не в магазин, а к его отцу ехать. В Кахетию. У него своя винодельня, — продолжила Люба. В глазах её блестело. Щёки раскраснелись.
— Да, магазинное — вода, — добавил парень. — В наше время часто подделывают. А у отца — настоящее. Сами увидите. Скажете, что от меня — примут, как родных. Мамой клянусь! Да и не только вино. Кахетия — это самая древняя грузинская земля. Знаете сколько у нас храмов? А природа? Увидите — уезжать не захотите. Даже не думайте отказываться!
Я поблагодарил. Спросил, далеко ли ехать.
— Часов пять. У отца виноградники в горах. Но оно того стоит.
А я начал спускаться со своей полки и тут до меня дошёл запах.
От Любы пахло сигаретами. Сама она не курила. Чужими. Дешёвыми, с горчинкой. Такими же, какими тянуло от Гии.
После того, что произошло между Любой и Олегом, голова сама собой заработала в определённом направлении, стоило взять полотенце и выйти из купе. Я прижался лбом к прохладному стеклу и даже закрыл глаза, чтобы яркое видение не рассыпалось:
Тамбур поезда. Анна Васильевна спит. Он, Саша, спит. А они одни в шумном тамбуре. Этот хищный Гия и его Люба. Моя жена высокая — почти с Гию ростом. Грудь под тонкой кофточкой тяжело вздымается. Люба всегда стеснялась своей груди — слишком большой, как говорила, "неудобной". А сейчас, в моей фантазии, чужие руки сжимают её крупные полушария. Мнут. Находят соски. Люба запрокидывает голову — русые волосы с рыжиной рассыпаются, падают на плечи. В тамбурном свете блестит её шея, ключицы. Любу точно нельзя назвать маленькой и хрупкой. Вся её крепкая фигура пышет жаром, здоровьем, сексуальностью. И это горячее тело сейчас принадлежит не мне. Она не сопротивляется. Она сама тянется к нему. Потому что он — военный. Потому что в форме. Потому что он хищник, привыкший не уговаривать, а брать.
Член предательски набух. Я сжал зубы, одёрнул себя.
— Хороший парень, — сказала Люба, не замечая моего состояния. Она подошла неслышно, поправила мне волосы. — Молодой, а уже столько повидал.
— Ага, — ответил я. — Пойду, умоюсь.
Я отвернулся от жены, чтобы она не заметила торчащего из штанов бугра. В туалете уставился в мутное зеркало. В нём отражалось лицо — лихорадочно бледное, с горящими глазами. "Что со мной не так?" — подумал я.
...
Люба
От станции до винодельни добирались на попутках. Сначала старенький «Москвич», где водитель всю дорогу поглядывал на меня в зеркало. Саша молча сжимал мою ладонь, перехватывая взгляды водителя и хмурился, думая о чём-то своём.
Вторая машина — грузовик с виноградом. Ехали в кузове, ветер трепал волосы, солнце грело плечи. Саша смеялся. Я тоже. Было легко и немного тревожно от незнакомого южного воздуха.
Когда наконец добрались, солнце уже клонилось к закату. Винодельня оказалась большим старым домом с толстыми каменными стенами, увитыми виноградом. Нас встретил хозяин — Зураб Георгиевич. Впрочем, по имени-отчеству он звать себя запретил: "Мы не на партсобрании". Поэтому мы его звали батона Зураб — это уважительное обращение к старшим в Грузии, или чаще дядя Зураб.
Высокий, крепкий, лет пятидесяти. Широкие плечи, сильные руки, седая щетина на подбородке и спокойные, внимательные тёмные глаза. От него сразу веяло основательностью и тихой мужской силой.
— Гия звонил, предупредил, — сказал он, крепко пожимая руку Саше. — Добро пожаловать. Будете как дома.
Мы вошли внутрь. Прохладно, пахло старым деревом, вином и чем-то уютным, домашним. Жена дяди Зураба, полная,
Знакомство с начальством