Я раздвинула ноги, принимая его ласки. Когда его язык коснулся моего клитора, я тихо застонала и выгнула спину. Он знал меня наизусть — где прижаться сильнее, где замедлиться, где просто подышать тёплым дыханием. Я не сдерживалась. Здесь, в этой чужой комнате, вдали от дома, я позволила себе стонать громче обычного.
Потом он поднялся и вошёл в меня. Двигался медленно, глубоко, глядя мне в глаза. Я обхватила его ногами и руками, прижимая к себе. Мы двигались в одном ритме, спокойно, но очень чувственно, слившись воедино. Каждый толчок отдавался сладкой волной по всему телу.
— Саша... — выдохнула я, когда удовольствие начало собираться в тугой, горячий узел.
Он ускорился чуть-чуть, ровно настолько, чтобы я сорвалась. Оргазм пришёл мягкий, длинный, разливающийся внутри. Я тихо всхлипнула, сжимая его в себе, и почувствовала, как он тоже напрягся и кончил, прижимаясь ко мне всем телом.
Мы долго лежали, не разъединяясь. Он гладил меня по волосам, целовал в лоб, в виски, в закрытые глаза. Я чувствовала его тепло, его запах, его любовь — такую спокойную, такую надёжную.
— Я так тебя люблю, — прошептала я, уткнувшись носом ему в шею.
— И я тебя, — ответил он тихо. — Больше всего на свете.
В тот момент я действительно так думала. И мне даже в голову не приходило искать что-то другое. Я считала, что именно Саша — мой мужчина, мой идеальный любовник на всю жизнь.
...
Саша
Я проснулся от того, что солнце било в глаза. Люба лежала рядом, повернувшись ко мне спиной, простыня сбилась у бёдер, обнажая плечи и изгиб спины. Волосы рассыпались по подушке — русые, с рыжиной, пахнущие вчерашним вином и её личным, неповторимым ароматом.
Я осторожно поцеловал её в плечо, провёл пальцем по позвонкам. Она мурлыкнула во сне, но не проснулась.
И тут я заметил краем глаза тень, заслонившую окно. Стараясь резко не оборачиваться, я скосил глаза:
В окне, в щели между занавесками, мелькнуло мальчишеское лицо. Потом второе. Сын Зураба Георгиевича — черноглазый, худой, с торчащими ушами. Я видел его вчера носящимся по двору. С ним сейчас был и другой парень, светловолосый, постарше. Они стояли вытянувшись, прижавшись носами к стеклу, и разглядывали Любу. Любовались на её голую спину, на сбившуюся простыню, на край ягодицы, выглядывающий из-под ткани.
Во мне вскипела злость и тут же сменилась чем-то другим. Странным, тёмным и... сладким. "Смотрят, — подумал я. — На мою Любаню".
Член, ещё вялый со сна, дёрнулся и начал наливаться кровью. Я медленно, нарочито, откинул простыню ниже, обнажая Любу ещё больше. Её широкая спина, крутые бёдра, ягодицы — такие белые на утреннем солнце. Мальчишки за окном замерли. Тот, что светловолосый, толкнул другого локтем. Они смотрели не отрываясь.
Я провёл рукой по Любиной спине, спустился ниже, сжал её ягодицу. Она тихо вздохнула во сне, пошевелилась, но так и не открыла глаз.
Мальчишки переглянулись. У белобрысого даже язык вылез, так внимательно он рассматривал нас.
Я должен был встать, задернуть занавески, прогнать их. Но не мог. Член стоял колом, пульсировал. Я чувствовал себя королём. Моя жена такая красивая, желанная. Она возбуждала даже подростков. И я гордился этим.
Я наклонился и поцеловал Любу в шею, в плечо, в лопатку, продолжая гладить её ягодицу. Она наконец проснулась, перевернулась на спину, потянулась ко мне.
— Доброе утро, моя хорошая, — прошептал я, загораживая её от окна. Не потому, что стеснялся — потому что хотел, чтобы мальчишки видели, как она тянется ко мне. Что она моя.
Она улыбнулась и притянула меня к себе, целуя в губы. Я ответил, чувствуя на себе
Маринкина жопа