ещё много! Давайте, синьора, не останавливайтесь! Ваша доброта не знает границ! Аплодисменты синьоре Анне, великой благотворительнице улиток!
Зал гоготал. Анна плакала от унижения и бессилия: она, взрослая женщина, собственным телом вымаливала у себя же продолжение пытки — под радостный аккомпанемент этого садиста с микрофоном. Клитор — оголённый нерв; лицо после очередного оргазма было искажено гримасой, в которой уже не отличить наслаждение от боли. Время потеряло ход. От пережитых оргазмов у Анны кружилась голова, кровь бешено стучала в висках, во рту пересохло, язык онемел.
— Хва-а-а-а-ти-и-т... — хрипела Анна, — Господи не могу больше, уберите их...
Но женщину никто не слышал. Вернее, слышали — но именно этого и ждали.
— Что вы говорите, синьора?! — всплёснул руками конферансье. — Хватит?! А как же вы сами? Давайте спросим у вас! Прямо сейчас! Давайте-давайте, не стесняйтесь, подарите нам ещё один оргазм — и мы посмотрим, что скажете вы сами! Ну же! Вы же добрая! Вы же не откажете!
И тело отвечало. И мёд тек. И конферансье снова ликовал:
— Вот видите! Вы сами сказали «да»! Ваше тело никогда не отказывает! Это Анна языком говорит «хватит», а тело её говорит «ещё»! И мы верим телу! Потому что вы на самом деле честная, открытая, щедрая женщина! Не то что ваш язык!
В течение следующих десяти минут Анна пережила ещё три крайне болезненных и мучительных оргазма.
Но после очередного что-то надломилось. Анна лежала без сил, грудная клетка тяжело вздымалась, губы пересохли, пот заливал глаза. Улитки всё ещё ползали по клитору, но возбуждения нет. Совсем. Тело исчерпало себя до дна — ни отклика, ни пульсации, ни предательской влаги между ног. Только тупая, ноющая боль и безграничная, бездонная усталость. Улитки, не получая новой порции мёда, замедлялись, их движения становились вялыми, неуверенными.
Конферансье заметил это первым:
— Господа! Вы только взгляните! — он прижал ладонь к глазам, изображая театральное потрясение. — Наша несравненная синьора Анна... устала! Бедняжка! Столько оргазмов — это вам не шутка. Посмотрите на неё: бледная, измученная, ни намёка на возбуждение! Нет-нет, так не годится. Доктор, уберите улиток. Дайте синьоре передохнуть.
Конферансье взял с подноса фужер и поднёс к губам Анны.
— Выпейте, ангел мой. Вам нужно восстановить силы.
— Нет... — Анна замотала головой. — Пожалуйста... Я не могу...
Конферансье отдёрнул фужер. Секунду смотрел на неё, потом резко повернулся к залу и всплеснул руками:
— Господа! Она не хочет пить! Наша синьора полна энергии! Она готова продолжать! Доктор, ул...
— Нет! — выкрикнула Анна, и голос сорвался в панику. — Я не готова! Я не это...
Конферансье замер на полуслове. Медленно повернулся обратно. Вздохнул — долгим, театральным вздохом, — и покачал головой, обращаясь к залу:
— Нет, господа. Рано. Ещё не готова. — Он снова поднёс фужер к её губам — полный до краёв, как и три предыдущих, — и понизил голос до доверительного, ласкового: — Устала. Конечно, устала. Выпейте ещё, маленькая.
Анна посмотрела на фужер, потом на конферансье. Выбора не было — либо шампанское, либо шоу сейчас, без передышки. Она открыла рот. Шампанское потекло в горло — холодное, колючее, — и низ живота отозвался тупой, ноющей судорогой. Она выпила всё. До дна. В голове приятно шумело — хмель уже не лёгкий, а настойчивый, обволакивающий. Непривычное, почти пугающее ощущение — она, не пившая годами, была пьяна.
— Умница. — Конферансье погладил её по щеке. — Пять минут. Отдыхай.
По знаку конферансье Оболенский взял пинцет и одного за другим аккуратно снял улиток с клитора — сытых, но ещё живых, лениво извивающихся. Вот последняя исчезла в контейнере, и врач,
Речные забавы