открывала глаз, но дыхание её стало частым и неглубоким.
И всё же любопытство пересилило. Она чуть приоткрыла ресницы и сквозь полуопущенные веки бросила взгляд вниз — на бёдра Мехмета.
Его штаны — лёгкие, свободного кроя, из тонкой светлой ткани — в полумраке автобуса облегали в паху так, что не оставляли простора для фантазии. Мягкие складки обрисовывали внушительный бугор, который даже в спокойном состоянии казался массивным. А сейчас, когда турок то и дело косился на её грудь и касался локтя, ткань натянулась ещё сильнее, подчёркивая отчётливый стояк — длинный, толстый, упирающийся в штанину.
Наташа сглотнула. В горле пересохло. Она невольно облизнула губы — быстро, почти инстинктивно, — и тут же поняла, что он это заметил. Мехмет перехватил её взгляд, и его глаза вспыхнули торжеством. Он чуть развёл колени, отчего член проступил ещё явственнее, и что-то негромко сказал по-турецки — короткую фразу, адресованную приятелям сзади.
— Mmm, Nataşa... — отчётливо донеслось до неё сквозь шум мотора, и в ответ раздались сдавленные смешки.
Наташа замерла. Это было сказано не как имя. Не «Наташа», а именно «Наташа» — с этим гортанным, проглатывающим «ш» звуком, с растянутой последней гласной, будто он пробовал слово на вкус. И интонация была такая, какой называют не человека, а... категорию. Как породу. Как кличку. Она вдруг отчётливо поняла: для них это не её имя. Это слово значит что-то другое. Что-то грязное и доступное. И от этой догадки внутри всё перевернулось.
Щёки Наташи залила краска, но низ живота предательски потяжелел. Она резко отвернулась к окну, сделав вид, что поправляет волосы, а сама ощущала, как между ног становится влажно от одной только мысли о том, что скрывают эти дурацкие штаны.
Сзади снова зашептались по-турецки. До неё долетали обрывки — она не понимала слов, но тон был предельно ясен: оценивающий, сальный, хозяйский. И в этом торопливом шёпоте снова и снова всплывало это слово, уже знакомое, уже обжигающее: «Nataşa». Потом один из них — тот, что сидел прямо за ней — вдруг хрипло хохотнул и добавил по-русски, с чудовищным акцентом, но отчётливо:
— Slyuha...
Наташа вздрогнула. Слово ударило, как пощёчина. Она хотела возмутиться, обернуться, но Мехмет вдруг повернул голову к приятелям и что-то отрывисто бросил — не то одёрнул, не то, наоборот, поощрил. И снова повернулся к ней, и в его глазах горел такой голодный, откровенный огонь, что все слова протеста застряли в горле.
— You like? — спросил он почти без акцента, но с явным трудом подбирая слова. И тут же, поймав её растерянный взгляд, добавил тише, почти в губы: — You like... blyad?
Последнее слово он выговорил старательно, смакуя каждый звук, и Наташа вдруг поняла, что он не оскорбляет её. Он спрашивает. Для него это слово — такое же обозначение роли, как и «Nataşa». Доступная. Горячая. Которая хочет.
Она не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как горят щёки и как часто вздымается грудь. Мехмет принял её молчание за согласие.
Автобус снова тряхнуло на ухабе. Наташа «случайно» развела колени, и её бедро плотно прижалось к ноге Мехмета. Он не упустил момент — его свободная рука легла на её колено. Просто легла, не двигаясь, но сам факт этого прикосновения обжёг, как удар тока.
Сзади снова зашептались. Теперь она различала два голоса: один — наглый, торопливый, тот самый, что уже называл её slyuha — звучал ближе, почти над ухом; второй — более низкий, с ленцой — отвечал реже, но когда отвечал, первый довольно хмыкал. Слов она не понимала, но в интонациях читалось: дележка. Они обсуждали её, как обсуждают
ПАРОДИИ