сразу лизнул — широко, плоско, собирая влагу. Язык у него был горячий и умелый. Он целовал её киску почти почтительно, но глубоко: втягивал опухшие губы, слегка посасывал клитор, проводил кончиком по дырочке, иногда поднимал глаза и смотрел, как она кусает губу и тихо стонет. Ирина вцепилась пальцами в его волосы, бёдра сами подавались вперёд. Он лизал её долго, с мокрыми звуками, пока она не начала дрожать.
Потом поднялся, подхватил её на руки и отнёс в спальню. Там он разложил её на кровати, долго целовал груди — сдвинул кружево бюстгальтера, взял сосок в рот целиком, посасывал, слегка покусывал зубами, мял ладонями тяжёлую, мягкую плоть. Говорил между поцелуями хрипло и прямо:
— Такие настоящие... тяжёлые... я буду помнить, как они качаются, когда я буду тебя ебать. Хочу видеть, как они прыгают.
Он стянул с себя одежду, надел презерватив, развёл её ноги шире и вошёл — глубоко, одним сильным, влажным толчком. Ирина громко, протяжно застонала. Тело приняло его сразу: влага хлюпнула, стенки плотно обхватили толстый, горячий член, растягивая и пульсируя. Соски болели, налились, тёрлись о его грудь. Он начал двигаться — сначала медленно, почти мучительно медленно, давая ей почувствовать каждый сантиметр, как головка раздвигает, как ствол входит до конца. Потом сильнее. Глубже. Резче. Шлепки кожи о кожу стали громкими, мокрыми, непристойными. Между ними пахло сексом — густым, сладковато-солёным запахом её возбуждения, смешанным с его потом и лёгким ароматом латекса.
Он поднимал её бёдра, подхватывал под ягодицы, менял угол, чтобы головка каждый раз жёстко тёрлась о клитор. Иногда почти полностью вынимал — оставляя только головку внутри — и резко, до упора всаживал обратно. Ирина стонала в голос, цеплялась за его плечи, ногтями оставляла красные полосы на спине. Её киска чавкала, соки текли по ягодицам, пачкали простыню. Он наклонялся и кусал её шею, стонал прямо в ухо:
— Блядь... какая узкая... как сжимаешь... мокрая вся...
Ирина кончила первой — коротко, резко, с сильной судорогой в бёдрах. Киску сдавило спазмами вокруг его члена, она выгнулась, громко, сорвано вскрикнула, и новая порция влаги хлынула, делая каждый следующий толчок ещё более скользким и пошлым.
Но внутри, пока он продолжал её трахать, пока шлепки становились всё быстрее и жёстче, крутились совсем другие мысли.
Она думала о Софии. О том, как дочь умела вылизывать её медленно, с влажным, жадным причмокиванием, будто действительно смаковала каждый миллилитр. О тонких пальцах, которые входили сразу двумя и находили точку так точно, что глаза закатывались сами. О горячем языке, который проникал внутрь и шевелился там. О шёпоте «мам» прямо в раскрытую, текущую киску — тихом, дрожащем, собственническом. Член Алексея был толстым, горячим, заполнял хорошо, растягивал приятно, бил по самому чувствительному месту — но это было другое. Чужое. Механическое. Каждый раз, когда он стонал ей в шею «какая ты узкая... блядь, как сжимаешь», Ирина ловила себя на том, что сравнивает: София никогда не говорила таких слов. София просто брала. Молча, жадно, до дрожи, до слёз. И от этого сравнения физическое возбуждение смешивалось с какой-то злой, стыдной, почти ненавистной пустотой. Даже сейчас, когда тело предательски сжималось вокруг чужого члена, она представляла не его лицо, а лицо дочери между своих ног.
Когда он кончил — сильно, глубоко, с протяжным низким стоном, вжимаясь до упора, — и тяжело рухнул рядом, Ирина лежала неподвижно. Сердце колотилось, тело ещё подрагивало после оргазма, внутри презерватива было горячо, мокро и пульсировало от его семяизвержения. Но в груди было холодно.
Она помнила, как двигалась под ним. Не просто принимала. Сама подавала бёдра навстречу каждому
В рамсторе.