себя на шее что-то внутри дрогнуло. Она медленно провела ладонью по бедру, размазывая крем.
— Мы не поссорились. Просто... поговорили. Он сказал, что я ему очень нравлюсь. Как женщина, которую приятно иметь рядом. Красивая, ухоженная, умеющая поддержать разговор и выглядеть достойно в его кругу. Но когда я попыталась... быть ближе, по-настоящему ближе... он сказал, что не надо торопить. Что ценит меня именно такой — немного недосягаемой. Я почувствовала себя... очень красивой куклой. Которую можно поставить на полку и любоваться, но не трогать по-настоящему.
София помолчала. Её пальцы сами собой легли на мамино плечо поверх халата и начали медленно, почти неосознанно поглаживать. Ирина не отстранилась.
— Мам... — София прижалась щекой к её плечу. — Это так больно слышать. Ты заслуживаешь гораздо большего. Ты не просто красивая. Ты сексуальная. По-настоящему. Я это вижу уже много лет. Даже когда была подростком... я замечала, как на тебя смотрят мужчины. Как они оборачиваются. И я... иногда завидовала. Твоё тело... оно настоящее. Эти груди, эта талия, эта попка — всё так гармонично. Ты выглядишь моложе многих моих однокурсниц. И ты всё ещё женщина. С желаниями. С телом, которое хочет. Это не стыдно. Это нормально.
Ирина горько, почти беззвучно рассмеялась, но не отстранилась от прикосновений. Наоборот — чуть наклонилась назад, позволяя дочери держаться ближе.
— Спасибо, солнышко. Но иногда кажется, что в моём возрасте уже поздно ждать, чтобы кто-то захотел тебя по-настоящему. Чтобы целовал не потому, что «так надо», а потому что не может иначе. Чтобы трогал так, будто боится упустить. Я уже забыла, как это — чувствовать себя желанной... а не просто красивой.
София придвинулась ещё ближе. Теперь её грудь мягко прижималась к спине матери через тонкую майку. Пальцы скользнули под ворот халата и начали поглаживать голую кожу плеча — медленно, тёплыми ладонями. Ирина почувствовала, как по коже побежали мурашки. Тёплая волна разлилась ниже живота.
— Мам... — София почти прошептала это ей в шею. — Твоя кожа после крема... она такая шелковистая. Прямо как шёлк. Тёплая, гладкая... Я вижу, как ты её мажешь. Как пальцы скользят. Можно я помогу нанести крем на спину? Ты всегда всех оберегаешь и балуешь... а себя почти никогда не позволяешь побаловать. Даже мне.
Ирина замерла. Внутри всё смешалось в тугой, болезненный клубок: усталость последних лет, глухое одиночество, тяжёлая вина и это новое, запретное, сладкое тепло, которое разливалось от каждого прикосновения дочери всё ниже и ниже. Она чувствовала запах Софии — свежий, чуть сладковатый, с тёплой ноткой молодого тела и лёгким ароматом её кожи после душа. Слышала её дыхание — чуть более частое, влажное, дрожащее от возбуждения.
Она медленно, почти нехотя кивнула.
—.. .Хорошо. Если хочешь.
София помогла спустить махровый халат с плеч. Ткань тихо скользнула вниз, обнажив горячую, чуть влажную кожу матери. Ирина была старше, но её тело всё ещё вызывало у Софии тихий, почти болезненный восторг: тяжёлые, полные груди с крупными тёмно-розовыми сосками, мягкая талия, которая переходила в округлые бёдра. Девушка выжала крем на ладони, согрела его между пальцами и начала медленно, с глубоким, тёплым нажимом втирать в кожу — от поясницы вверх, к лопаткам, плечам, шее.
Её пальцы дрожали едва заметно. «Наконец-то, — пронеслось у неё в голове. — Я так давно хотела прикоснуться к ней вот так... не как дочь, а как женщина». Мысль была стыдной и возбуждающей одновременно. Она видела, как мать страдает уже несколько лет — красивой, но одинокой, желанной для чужих взглядов и совершенно неудовлетворённой. Сегодняшний разговор про Дмитрия стал последней каплей. София больше не
Прятки