драма. Паша, который еще час назад страстно впивался в Олины губы и месяцами умолял ее о близости, получая лишь холодные отказы и обещания «подумать», теперь получил абсолютную власть над ее телом. Оля с ужасом смотрела на своего парня, понимая, что ее главный защитник сейчас станет ее главным палачом.
— Паш, не надо... пожалуйста, Паша, скажи ей нет! — взмолилась Оля, отступая к стене.
Но страх перед Эльвирой и проснувшееся животное желание оказались сильнее. Паша поднялся с колен. В его глазах смешались стыд и дикий, порочный азарт. Он подошел к Оле, которая начала отбиваться, царапаться и кричать, но силы были равны. Паша грубо перехватил ее руки, прижал к стене и одним мощным движением рванул джинсовые шорты вниз вместе с бельем.
Ткань с треском спустилась к щиколоткам. Оля осталась абсолютно голой ниже пояса. Аккуратная бледная попка и беззащитно открывшаяся розовая щелка — предстали перед глазами присутствующих. Это был полный крах ее эго. Гордая староста была растоптана.
— В душевую. Марш, — скомандовала Анна Сергеевна.
Вся процессия — затаившие дыхание девицы, тяжело дышащий Паша и полицейские — переместилась вслед за ней в сырое помещение душевой. Оля, обливаясь слезами и закрывая пах руками, опустилась на мокрый холодный кафель. Ей выдали тряпку и чистящее средство.
Когда она наклонилась, чтобы оттирать ржавые потеки на поддоне, ее тело изогнулось, выставив напоказ самые интимные зоны. У дверей холла сержанты и капитан Иванов уже открыто держались за рукояти дубинок, пытаясь скрыть мощные, каменные стояки. Их взгляды были намертво прикованы к беззащитно распахнувшейся щелке и темной дырочке ануса плачущей старосты, которая с каждым движением тряпки содрогалась от тотального, публичного унижения. Игра Эльвиры только набирала обороты.
—
Запах аммиака и застарелой хлорки в мужском крыле туалетов был настолько едким, что Анна Сергеевна на секунду изменила своей ледяной невозмутимости и брезгливо закрыла нос изящной рукой с безупречным маникюром. Она окинула взглядом ряды пожелтевших писсуаров и залитый подозрительной жижей пол. За ее спиной теснилась вся безмолвная процессия: всхлипывающая, голая ниже пояса Оля с красными от слез глазами, Ира в натянутых до предела розовых трусиках и испуганный Паша.
Эльвира медленно повернулась к толпе. Ее взгляд, острый как хирургический скальпель, остановился на замерших у входа студентках.
— Ну что, дорогие мои, — ее голос, глуховатый из-за прижатой к лицу ладони, прозвучал зловеще. — Наш клининговый марафон продолжается. Условия финального раунда. Или Оля и Ира прямо здесь, на этом кафеле, берут в рты у наших доблестных сержантов... или все остальные десять девочек немедленно раздеваются догола ниже пояса и заходят сюда драять эти унитазы.
От этих слов в коридоре начался настоящий хаос. Девочки — молодые, домашние первокурсницы, еще вчера сдававшие школьные экзамены — оцепенели. Слово «девочки» в устах домины прозвучало как приговор их невинности. Перепуганные, пылающие от стыда студентки начали испуганно переглядываться, у них буквально вся жизнь пронеслась перед глазами: строгие родители, будущие дипломы, приличные мальчики. Все это рушилось прямо сейчас в грязном туалете общаги.
— Нет, пожалуйста! Анна Сергеевна, пощадите! — раздались истошные крики со всех сторон. — Ира, Оля, умоляем, спасите нас! Вы же уже всё равно наказаны! Ну пожалейте нас, пожалуйста! — девочки со слезами на глазах бросились к старосте и её подруге, готовые упасть на колени.
— Чтобы мы отсосали?! В этом дерьме?! Да ни за что на свете! — яростно выкрикнула Оля, прикрывая ладонями свою обнаженную промежность. Ира испуганно закивала головой, пятясь назад. Быть униженными физически они уже согласились, но этот рубеж переступать отказывались наотрез.
— Что ж, солидарность в нашей общине по-прежнему на нуле, —
Каникулы