Сашу за затылок, прижимая её голову к себе, не давая отстраниться. Вторая струя идёт гуще, ровнее, тёплая солоноватая жидкость заливает рот Саши, и Саша глотает — судорожно, с видимым усилием, кадык дёргается вверх-вниз, вверх-вниз. Горло работает. Она пьёт.
Лиза смотрит ей в глаза и видит, как веки Саши подрагивают, как ноздри раздуваются, пытаясь втянуть воздух мимо забитого рта, как пальцы Саши впиваются в мокрый пол лифта, скользя по металлу. Струя не ослабевает — Лиза терпела так долго, что мочевой пузырь опорожняется с напором, с силой, с облегчением, от которого у Лизы подкашиваются ноги и вырывается тихий, тонкий стон — не от стыда, а от физиологического выброса, от давления, от того, как горячая жидкость проходит через неё и уходит в чужое горло. Саша глотает снова. И снова. Щёки её надуваются и опадают. Губы, сомкнутые вокруг киски Лизы, белеют от напряжения, но не размыкаются — ни на миллиметр.
Варя стоит у стены, прижавшись спиной к холодному металлу. Её руки сжаты в кулаки, серебряный крестик впивается в ладонь. Она смотрит — не может не смотреть — на то, как лицо её дочери скрыто под чужими бёдрами, как горло Саши работает, глотая, глотая, глотая, и по её щекам текут слёзы, но она не издаёт ни звука, только губы шевелятся, складывая слова молитвы, которая не складывается. Аварийная лампа мигает, и в её рваном свете Варя видит — или ей кажется, что видит — как по подбородку Саши стекает тонкая прозрачная струйка, утечка, которую не успевает перехватить сжатый рот. Саша давится, но не отстраняется.
Оксана стоит в стороне, скрестив руки на груди, и её дыхание учащается с каждым глотком, который делает Саша. Она не отрывает взгляда от места соединения — от бёдер её дочери, от губ Саши, от того, как мышцы Лизы расслабляются по мере опустошения, как её тело обмякает, оседает, и последний ручеёк становится слабым, прерывистым. Лиза выдыхает — длинно, дрожаще — и её пальцы разжимаются на затылке Саши. Саша не двигается. Её рот всё ещё сомкнут вокруг киски Лизы, и она смотрит вверх — на Лизу, в её глаза, и Лиза смотрит вниз, и между ними проходит что-то, чему нет названия в этом лифте, в этой жаре, в этом запахе аммиака и пота.
Струя иссякает. Последние капли. Саша глотает в последний раз — медленно, с видимым усилием — и её губы разжимаются, оставляя мокрый след на коже Лизы. Она опускает голову, кашляет — сухо, хрипло — и вытирает рот тыльной стороной ладони. Лиза поднимается на непослушных ногах, её колени дрожат, и она отступает на шаг, натягивая шорты мокрыми пальцами.
Тишина в лифте — не тишина, а отсутствие струи, пауза между ударами сердца.
Оксана делает шаг вперёд. Её взгляд — прищуренный, блестящий — скользит по лицу Саши: по мокрым губам, по влажному подбородку, по раздутым ноздрям. Она проводит языком по нижней губе — медленно, как пробуя вкус, которого ещё нет. Потом наклоняется к уху Лизы и говорит тихо, но в тишине лифта каждое слово слышно отчётливо:
«У меня тоже живот болит, Лизонька. Я тоже хочу писать».
Лиза поворачивает голову, глядя на мать. Варя вздрагивает у стены. Саша, всё ещё стоящая на четвереньках, поднимает лицо — мокрое, покрасневшее, с прилипшими к вискам волосами — и смотрит на Оксану. Оксана встречает её взгляд и не моргает. Её пальцы расправляют подол цветастого платья, и она переступает с ноги на ногу — лёгкое, почти незаметное движение, но в нём читается всё: и давление в низу живота, и
Набережная