несут. Тело качалось, боли почему-то не было. Только рядом были эти голубые глаза. Они плыли надо мной, как небо над разбитой землёй.
Потом я отключился.
Сознание возвращалось кусками.
Крики. Чьи-то голоса. Запах земли и крови. Женский плач. Грубая речь. Потом голос Ольги, сорванный, отчаянный:
— Нет! Я не дам его убить! Он мой! Он спас нас! Ваха, ты мне отец названый, пойми: он умрёт — я умру!
Голос Захры, низкий, усталый:
— Да, Ваха. Она сделает это. Ты её воспитал. Теперь пожинай.
Чужой мужской голос, жёсткий:
— Не можем мы...
Дальше снова темнота.
Когда я очнулся окончательно, был свет.
Белая палата. Открытое окно. Утреннее солнце ложилось на подушку, ползло по стене, дрожало в воздухе. Я лежал на животе и долго не понимал, где я. Госпиталь. Потом память обрушилась сразу: подвал, граната, Ольга, Лёха, Серёга.
«Где она? — подумал я. — Жива ли? Или это всё бред?»
В полусне я снова видел её. Не как пленницу из подвала, не как чужую девочку среди войны, а как свет, который почему-то протянулся ко мне сквозь весь этот мрак. Я вспоминал запах её волос — сладковатый, пряный, похожий на имбирь, но не совсем. Вспоминал губы. Голос. Просьбу: «Не так».
И понимал, что, кажется, впервые в свои девятнадцать лет полюбил.
— О, очнулся солдат!
Голос выдернул меня из тумана. Надо мной стоял бородатый врач в халате.
— Ну ты, парень, в рубашке родился. Ещё пару часов — и не спасли бы. Благодари своего ангела-хранителя.
Он кивнул к двери.
Она вошла в палату так, будто вместе с ней вошёл воздух.
Ольга. Живая.
Она подошла, села рядом, взяла мою руку. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга: она в мои карие глаза, я в её голубые.
— Здравствуй, Саш, — сказала она. — С воскрешением.
И поцеловала меня.
Врач, которого звали Павел Васильевич, довольно быстро вернул нас к реальности. Проверил ноги, руки, сказал, что позвоночник цел, что осколков было много, что операции шли одна за другой, но жить буду. Воевать, может, уже и не придётся, а вот ходить, смеяться и радоваться — обязан.
— Оставляю тебя в руках нашей новой санитарки, — сказал он. — Всё, Ольга Андреевна, он ваш.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
Я пытался что-то сказать, но слабость наваливалась, веки тяжелели. Ольга поправила капельницу.
— Спи, Саш. Сон лечит.
Я уснул с вкусом её губ.
Потом были палата, соседи, разговоры. Сержант морпех Коля, сапёр Семён, другие раненые. От них я узнал, что провалялся без сознания почти две недели, что Ольгу пустили в госпиталь почти чудом, что её называли моим ангелом-хранителем. Говорили, будто она отбила меня у тех, кто хотел добить, с гранатой в руке. Будто сказала: если тронете его — взорву всех и себя.
Когда я спросил о своих, Коля тяжело вздохнул.
— Крепись, брат. Слух был, что ты один выжил.
Комок встал в горле. Я пытался проглотить его, но не смог. Только хрипнул, почти вскрикнул. Через секунду рядом была Ольга.
Она не спрашивала лишнего. Просто держала мою руку, пока меня снова не унесло в сон.
Когда я смог сидеть, мы наконец поговорили.
— Кто такой Ваха? — спросил я.
Ольга вздрогнула.
— Откуда ты знаешь?
— Слышал. Там. Когда очухивался.
Она долго молчала, потом начала рассказывать.
Оказалось, её родили не здесь. Её настоящая фамилия была Осипова. Родители — геологи. Отец ещё и взрывник. В восемьдесят шестом они погибли в Аргунском ущелье. Вместе с ними работал друг отца — Ваха Магомедович. Он не отдал девочку в детдом. Забрал к себе.
Так у Ольги появились названый отец, мать Сара, вторая жена отца Захра и пятеро братьев.
— Я их любила, — говорила она, глядя в окно. — Правда
Трах для согрева