неровным, будто она писала его в поезде на коленке.
«Сашенька, мы уже едем. Твоя мама всё время даёт мне чай и спрашивает, не холодно ли мне. Отец твой строгий, но хороший. Он почти не говорит, зато когда я задремала, накрыл меня своим пальто. Я плакала в туалете, чтобы они не видели. Не потому что мне плохо. Потому что страшно и хорошо одновременно. Я тебя люблю. Твоя Оля».
Я перечитывал эти строки столько раз, что бумага начала лосниться на сгибах.
Потом письма стали длиннее.
Она писала про Москву. Про серое небо, которое сначала показалось ей низким и чужим. Про метро, где люди двигались потоками, не глядя друг другу в глаза. Про нашу квартиру — точнее, теперь её квартиру — с облезлой дверью, старым паркетом и окном во двор. Про то, как мама принесла туда занавески, а Ольга вдруг расплакалась, потому что эти занавески сделали пустые стены домом.
«Я поступила на подготовительные курсы, — писала она. — Хочу в медицинское училище. Твоя мама говорит, что у меня получится. Я ей помогаю по хозяйству, но она ругается и говорит, что я не прислуга, а невеста сына. Мне смешно и стыдно. Я всё ещё иногда просыпаюсь ночью и не понимаю, где я. Потом вспоминаю: Москва. Ты жив. Я жду».
Я отвечал, как мог. Писал коряво, долго, иногда по три дня одно письмо. Рассказывал про врачей, про упражнения, про то, как впервые прошёл по коридору без костыля и чуть не упал от гордости. Про Николая-морпеха, который утверждал, что после выписки женится на первой же медсестре, если та сумеет терпеть его храп. Про Семёна-сапёра, который мастерил из проволоки маленькие фигурки и подарил мне смешного человечка на тонких ногах.
Но главное я всегда писал в конце:
«Оленька, жди. Я иду к тебе. Пусть медленно, хромая, но иду».
Через месяц меня подняли на ноги окончательно.
Павел Васильевич смотрел на меня как на собственную удавшуюся операцию.
— Ну что, Архипов, жить будешь. Ходить будешь. Девок смущать тоже, к сожалению, будешь.
— Одну, Павел Васильевич. Я теперь порядочный.
— Смотри мне. Порядочные у нас дольше выздоравливают, потому что им есть куда возвращаться.
Он подписал документы и сказал, что меня направят в часть для окончательного оформления. Я уже был не тем худым, обожжённым, полумёртвым телом, которое вытащили из подвала. Шрамы тянули кожу, нога иногда ныла, в боку жгло на погоду, но я стоял. Сам. И это казалось чудом.
В часть я вернулся в середине дня.
КПП, знакомый запах пыли, солярки, сапог и столовой. Казарма. Окна. Плац. Всё вроде то же самое, но я смотрел на это как человек, который вернулся не из госпиталя, а с того света.
У входа меня первым увидел дневальный. Замер, вытаращился, будто привидение увидел, потом гаркнул так, что у меня в груди отозвалось:
— Смирно! Архипов в части!
И началось.
Кто-то выбежал из каптёрки, кто-то из умывальника, кто-то в майке, кто-то с сапогом в руке. Меня хлопали по плечам, жали руку, матерились от радости, обнимали так, что я морщился от боли, но терпел. Мой призыв, ребята, с которыми мы вместе проходили учебку, драили полы, таскали ящики, ругались, делили посылки, смотрели на календарь и считали дни до дома, окружили меня плотным кольцом.
— Живой, гад!
— А мы тебя уже списали!
— Ты откуда такой красивый, Архипов?
— Хромой, но довольный!
Старшина Казиль, обычно каменный как сейф, подошёл последним. Посмотрел строго, будто я нарушил форму одежды самим фактом воскрешения.
— Ну что, младший сержант, явился?
— Так точно.
Он протянул руку.
— Молодец, что явился.
И отвернулся слишком быстро. Кажется, чтобы никто не заметил, как у него дрогнули
страх после такого случая