каталогах, в интернете. Но здесь, в номере мотеля, в шкафу, который кто-то заботливо наполнил именно для таких ночей, — это было другое. Это было приглашение. Это было — «выбирай, кем хочешь быть».
Она протянула руку и провела пальцами по корсетам. Атлас — скользкий, холодный. Кружево — рельефное, цепкое. Кожа — тёплая, живая. Каждый — обещание. Каждый — маска. Кем она хочет быть сегодня ночью?
Она достала чёрный корсет — не кожаный, не латексный, а кружевной, с косточками, с шнуровкой на спине. Прижала к себе — к голой груди, к голому животу. Кружево легло на кожу — и она почувствовала его каждой клеточкой. Рельеф, узор, прохлада. Её соски затвердели — мгновенно, от одного прикосновения ткани.
— Этот, — сказала она вслух. Себе. Зеркалу. Никому.
Она надела его. Расправила, застегнула крючки — один за другим, снизу вверх, чувствуя, как корсет стягивает талию, приподнимает грудь. Грудь — маленькая, плотная — оказалась в корсете как в ладонях: открытая, приподнятая, с сосками, которые торчали над кружевным краем. Она повернулась к зеркалу. И увидела — не себя. Другую женщину. С тонкой талией, с подчёркнутой грудью, с осанкой, которая сама собой становилась прямой, гордой.
Потом — чулки. Она выбрала чёрные, прозрачные, с силиконовой резинкой и швом сзади. Села на край кровати, подняла ногу, скатала чулок и натянула — медленно, от пальцев к щиколотке, к икре, к бедру. Ткань обняла ногу — плотно, нежно. Вторая нога — то же. Она встала, повернулась. Чулки блестели в тёплом свете торшера, и швы тянулись ровными линиями — от пяток до бёдер.
Трусики. Она перебрала несколько — стринги, танга, бразилиана — и остановилась на одном. Тонкие, чёрные, кружевные. Не стринги — те, что она выбрала утром для Олега, — а другие. Сзади — не верёвочка, а узкая полоска кружева, которая прикрывала верхнюю часть ягодиц, но оставляла обнажённой нижнюю. Она надела — и посмотрела в зеркало. Попка — плотная, упругая — выглядывала из-под кружева, и тонкая полоска ткани уходила в ложбинку. Не вульгарно. Не дешёво. Так, что хотелось потянуть за край.
И последнее — каблуки. Она не стала брать платформы — те были для сцены, для работы. Она выбрала чёрные, на тонкой шпильке, с открытым носком. Надела, застегнула ремешок. Встала. И почувствовала, как изменилось тело — попка приподнялась, бёдра отведены назад, грудь подалась вперёд. Она стала выше на пять сантиметров — и на целую жизнь.
Она подошла к зеркалу на стене. Стояла — в корсете, чулках, кружевных трусиках и шпильках. И смотрела.
Женщина в зеркале была не той Ритой, которая утром вышла из дома в синем сарафане. Не той, что голосовала на обочине, мокрая под ливнем. Не той, что стояла на четвереньках в кабине фуры с кляпом во рту. Не той, что сосала гаишнику в патрульной машине. Это была — другая. Та, которую она всегда носила внутри и никогда не показывала.
Корсет стягивал талию, подчёркивал изгиб от бёдер к рёбрам. Грудь — маленькая, плотная — лежала в кружевных чашечках, как в ладонях, с сосками, которые проступали сквозь тонкую ткань. Чулки обнимали ноги — от щиколоток до бёдер, и швы тянулись ровными стрелками вверх. Кружевные трусики — узкая полоска на попе, треугольник спереди, через который просвечивал гладкий, выбритый лобок. И каблуки — тонкие, чёрные, на которых она стояла ровно, как на пьедестале.
Она повернулась боком. Профиль — тонкая талия, приподнятая грудь, округлая попа, отведённая назад каблуками. Провела рукой по бедру — по чулку, по кружеву, по голой коже выше. И почувствовала — не возбуждение. Силу.
зрелая