Ту самую, которую она познала в патрульной машине, когда гаишник не мог отвести от неё глаз. Но сейчас — сильнее. Чище. Потому что теперь она делала это не для него. Для себя.
Она повернулась спиной к зеркалу, посмотрела через плечо. Попа — плотная, упругая — с узкой полоской кружева, которая уходила в ложбинку. Чулки, швы, каблуки. И взгляд — через плечо, тёмный, тяжёлый. Взгляд женщины, которая знает, что она хочет. И знает, что она это получит.
Она провела ладонями по корсету — по кружеву, по косточкам, по своей талии, стянутой и подчёркнутой. По груди, которая лежала в чашечках. По шее, по плечам. Подняла руки, убрала волосы — жестом, который видела в кино, — и посмотрела себе в глаза.
— Вот теперь я готова, — сказала она.
И это была правда. Не потому, что на ней был корсет и чулки. Не потому, что каблуки делали её выше, а кружево — желаннее. А потому, что женщина в зеркале была той, кем Рита хотела быть всегда. Не женой, которая бреется для мужа и выбирает трусики, думая «а вдруг он решится». Не попутчицей, которую подобрали на обочине. Не шлюхой, которую трахают в кабине фуры. А — богиней. Женщиной, которая сама решает, кому показать своё тело. Кому дать. Кому отказать. И которая от этого решения — не слабеет, а крепнет.
Она налила себе ещё бокал вина. Сделала глоток. Вино было терпкое, красное, и оно было к месту — как кровь, как жизнь. Она стояла у окна, в корсете и чулках, с бокалом в руке, и ждала.
Скоро. Скоро они придут. Пётр, Лёха, и те, кого они приведут. Мужчины, которые войдут в этот номер и увидят её — такую. И каждый из них захочет её. И каждый — получит. Но на её условиях. По её правилам. В её время.
Она допила вино. Поставила бокал. И улыбнулась зеркалу.
— Я — та, кем хочу быть, — прошептала она. — И я прекрасна.
Зеркало молчало. Но отражение улыбалось в ответ.
* * *
Дверь открылась без стука — и они замерли на пороге.
Четверо. Пётр, Лёха и двое незнакомых — бородатый здоровяк в пропотевшей майке и бритый, жилистый, с цепочкой на шее. За их спинами гудел коридор, но в номере стояла тишина — густая, звенящая.
Рита стояла у окна, в корсете, чулках и шпильках, и смотрела на них через плечо. Чёрное кружево, приподнятая грудь, гладкая кожа бёдер над резинкой чулок. Свет от торшера ложился на неё сбоку — обрисовывал талию, стянутую корсетом, линию бедра, влажный блеск глаз.
— Ни хера себе, — выдохнул бородатый. Не пошло — как выдыхают, когда сбивает дыхание.
Бритый сглотнул. Лёха прикрыл за ними дверь, щёлкнул замком. Пётр молчал — просто смотрел, и его взгляд был тяжелее, чем у остальных.
Рита повернулась к ним лицом. Медленно, не спеша. Дала разглядеть всё: грудь, торчащую над кружевом, плоский живот, треугольник трусиков, через который просвечивал выбритый лобок, ноги в чулках, шпильки. Она не пряталась. Она показывала.
— Подойдите, — сказала она. Голос — негромкий, грудной, с той самой хрипотцой, которая появляется у женщин, когда они уже мокрые и не скрывают этого.
Они шагнули к ней — все четверо, как по команде. Остановились в шаге. Рита подняла руку и положила ладонь на грудь бородатого — прямо на пропотевшую майку. Провела вниз, по животу, до ремня, сжала пряжку, отдёрнула руку.
— Раздевайтесь, — сказала она. — Все. Быстро.
Бородатый стянул майку первым — через голову, обнажая широкую грудь с седой порослью и живот, который когда-то был плоским, а теперь
В рабство на каникулы. Часть 3. Аукцион