лямку топа, вскинула голову и пошла к лестнице, цокая каблуками по дощатому полу.
В баре было пусто. Пётр и Лёха сидели за угловым столиком, перед ними — две кружки с остатками пива и пепельница, полная окурков. Увидев Риту, Лёха присвистнул — коротко, без слов. Пётр просто поднял глаза.
— Ни хрена себе, — сказал Лёха. — Ты теперь всегда так будешь одеваться?
— Может быть, — ответила Рита. — Поехали.
Они вышли на стоянку, где фура стояла, прогретая утренним солнцем. Воздух был ещё прохладный, с запахом мокрого асфальта и солярки. Рита забралась в кабину — на этот раз не на лежанку, а на пассажирское сиденье. Пётр сел за руль. Лёха устроился сзади, на лежанке, и почти сразу задремал.
Ехали молча. Каждый думал о своём. Пётр — о дороге, о графике, о том, что к вечеру надо быть на разгрузке. Лёха — о бабе, которая трахалась как богиня, а утром превратилась в незнакомку. Рита смотрела в окно на проплывающие перелески и поля и думала о том, что всё случившееся — не сон. Она чувствовала себя спокойной. Не возбуждённой, не разбитой — спокойной, как будто внутри наконец установилась тишина.
Когда впереди показались огни города, Пётр сбавил ход. Фура свернула с трассы, проползла по сонным улицам и остановилась у серого здания с синими балконами. Отель «Волна». Набережная спала, и только искусственная пальма у входа подсвечивалась неоном.
Рита вылезла из кабины, одёрнула лакированную юбку, поправила лямку топа. Пётр стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё — не требовательно, не оценивающе, а так, как смотрят на что-то, что уже уходит. Лёха высунулся из окна, сонный, лохматый.
— Слышь, — сказал он, — номерок-то оставь. Мы через неделю обратно пойдём. Может, свидимся.
Рита улыбнулась. Подошла к Лёхе, поднялась на цыпочки и чмокнула воздух рядом с его щекой — воздушный поцелуй, не касаясь кожи.
— Встретимся на трассе, — сказала она. — Может быть.
Лёха усмехнулся. Пётр ничего не сказал — только кивнул, коротко, как ставят точку в конце накладной.
Рита развернулась и пошла ко входу в отель. Шла, не оборачиваясь. Юбка обтягивала бёдра, каблуки цокали по асфальту, и она знала, что они смотрят ей вслед. Знала — и не обернулась.
За спиной взревел мотор. Фура вырулила на дорогу. Звук удалялся, растворялся в шуме просыпающегося города. Рита не оглянулась. Она шла дальше — мимо искусственной пальмы, мимо пустой стойки регистрации, прямо к лестнице. Навстречу Олегу. Навстречу себе.
* * *
Рита поднялась на третий этаж. Лифт не работал, и она шла пешком — каблуки цокали по ступеням, юбка шуршала, топ прилипал к спине. Она не запыхалась. Она вообще ничего не чувствовала — только странную, звенящую пустоту внутри.
Номер триста двенадцать. Она помнила его с прошлого раза — они с Олегом останавливались здесь год назад. Тогда всё было по-другому. Тогда она была женой. Тогда она не знала, что такое кляп во рту и чужие руки на выбритом лобке.
Она остановилась у двери. Подняла руку, чтобы постучать.
И замерла.
Из-за двери доносился смех. Женский. Заливистый, высокий, переходящий в повизгивание. И мужской голос — голос Олега, — расслабленный, игривый, каким он говорил с ней в первые годы.
— Ну ты даёшь! — говорил он. — Я чуть кофе не поперхнулся!
— А ты не поперхнись, — отвечал женский голос. — Ты мне ещё массаж обещал.
— Массаж? — Олег рассмеялся. — Я тебе такой массаж сделаю...
Рита стояла у двери и слушала. Рука, поднятая для стука, медленно опустилась.
Она могла бы войти. Могла бы распахнуть дверь и увидеть его лицо — растерянное,
Фистинг-приключение моей супруги в Амстердаме