в волнах оргазма, которые накатывали одна за другой, — и увидела его. Член Петра, толстый, с багровой головкой, прямо перед лицом. Она открыла рот и взяла его. И теперь — трое внутри неё. Двое — в теле, один — во рту. И четвёртый — в руке.
Она сосала Петру и одновременно правой рукой дрочила бритому, который уже почти кончал, глядя на неё. Левой рукой она упиралась в матрас, чтобы не упасть лицом в простыню. Бородатый и Лёха трахали её — один в пизде, другой в попке, — и их ритм наконец совпал. Они двигались вместе, глубоко, мощно, и Оргазм ударил как током — от низа живота до кончиков пальцев. Она закричала, но член Петра заглушил крик, превратив его в глухое мычание. Бёдра сжались, тело затряслось, и оба мужика внутри неё застонали в ответ.
— Блядь... блядь... — бородатый дёрнулся и кончил — горячо, глубоко, и Рита почувствовала, как его сперма заполняет её изнутри. Через секунду Лёха — с хриплым выдохом — излился в её попку, и она сжалась вокруг него, и замычала, и кончила снова.
Бритый, глядя на это, застонал и кончил — ей в руку, на простыню, на её бедро. Тёплая струя попала на чулок, потекла вниз. Пётр — последним — надавил рукой на её затылок, глубже, и Рита взяла его до основания, и сглотнула, и он кончил — сильно, с низким рыком, и она проглотила всё, до последней капли.
Тишина. Только дыхание — пять дыханий, сбитых, частых. И запах секса, пота, спермы.
Рита обмякла. Бородатый и Лёха вышли из неё — одновременно, — и она рухнула лицом в подушку. Корсет сбился, чулки сползли, сперма текла по бёдрам. Она лежала, раскинув руки и ноги, и смотрела в зеркало на потолке.
Там — женщина, которую трахали вчетвером. Женщина, которая кончила больше раз, чем могла сосчитать. Женщина, которая была полна — их членами, их спермой, их желанием, — и которая теперь лежала, опустошённая и счастливая.
— Вот так... — прошептала она, и губы её растянулись в улыбке. — Вот так я хотела... Да, мальчики...
Она закрыла глаза. Пётр сидел рядом, откинувшись на подушку, и его рука всё ещё лежала на её плече. Лёха курил у окна. Бородатый и бритый сидели на полу, голые, опустошённые, и смотрели на неё — как на чудо, которое им показали и которое они никогда не забудут.
Зеркало на потолке отражало их всех — и её, в центре, раскинувшуюся на белой простыне, с улыбкой на лице, с влажными бёдрами и припухшими губами, — и она была прекрасна.
* * *
Солнце пробивалось сквозь шторы — жёлтое, пыльное, незнакомое. Рита открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок. Зеркало над ней отражало смятую постель и женщину, раскинувшуюся на ней, — голую, с разводами туши под глазами, со спутанными волосами. Корсет валялся на полу. Один чулок — на спинке кровати, второй — неизвестно где.
Она села. Тело ныло — приятно, глубоко, как после хорошей тренировки. Между ног саднило, на бёдрах подсыхали чужие следы. Она провела ладонью по животу, по груди, по шее — и улыбнулась.
На тумбочке лежали деньги.
Мятые купюры, сложенные небрежной стопкой, придавленные пепельницей. Рита посмотрела на них и хмыкнула. Не обиделась. Не удивилась. Они оставили их не как плату — как привычку. Как дань. Как то, что делают мужики, которые не умеют говорить «спасибо» иначе.
Она не стала пересчитывать. Просто сгребла купюры в ладонь и положила обратно на тумбочку.
В дверь постучали. Не так, как ночью, — не условным кодом. Резко,
племянница и её подруга