ей отдохнуть, и от этого — ещё лучше, и ещё страшнее, и ещё горячее.
— В жопу небось любишь, шалава, — сказал он, и голос у него изменился. Не стал громче — нет. Стал ниже. Глуше. Как будто он уже не говорил — он рычал. И с этими словами — его большой палец, тот самый, грубый, мозолистый — лёг ей на анус. На вход. И начал давить. Медленно. Круговыми движениями. Разминать. И Рита дёрнулась — от этого прикосновения, от его слов, от того, что он делает, от того, что он знает, от того, что он — прав. Она любила. Она готовилась. Она брилась там, утром, думая — а вдруг. А вдруг Олег. А вот — не Олег. Пётр. Чужой мужик в кабине фуры. И его палец на её очке. И его член в её пизде. И она мычит, и дёргается, и не знает — хочет ли она этого, боится, или хочет и боится одновременно.
Палец вошёл. До первой фаланги. И Рита вскрикнула — через кляп, и крик вышел рваный, высокий, и бёдра её дёрнулись, и он держал её — за талию, крепко, и не давал отодвинуться, и трахал — и палец его работал в её анусе, и член — в её пизде, и от этого двойного ощущения — её пробрало так, что она кончила. Третий раз. И четвёртый. И потеряла счёт. И потеряла — всё.
Пётр распалялся. Хладнокровный зверь, который командовал и осматривал — исчез. На его месте — другой. Разъярённый. Его движения стали жёстче, быстрее, неровнее. Его дыхание — тяжёлым, рваным. Его руки — уже не на бёдрах — на её плечах, на её затылке, на её волосах, и он уже не шлёпал — он бил по попе, по бёдрам, и каждый удар отдавался у неё внутри, и от этого — ещё лучше, и ещё страшнее, и она кончала, и кончала, и кончала, и кляп не давал ей кричать, и она мычала, и скулила, и стонала, и звуки выходили — уже не человеческие, а звериные, глухие, рваные, и от этого — ещё стыднее, и ещё горячее, и ещё — невыносимо.
Она не знала, где она. Не знала, кто она. Знала только — его руки. Его член. Его палец в её очке. Его дыхание — тяжёлое, хриплое, за её спиной. И — волну, которая не останавливалась, которая шла и шла, и каждая — сильнее предыдущей, и каждая — забирала у неё кусок реальности, и оставляла — только тело. Только ощущения. Только — это.
Пётр не кончил. Не торопился. Не дрожал. Не сбился. Работал — ровно, сильно, как машина. Разогревался. Не больше.
И вдруг — остановился. Вынул. Резко, одним движением. Рита охнула — от пустоты, от неожиданности, от того, что всё закончилось, и не закончилось, и — что теперь. Палец из её очка — тоже. Пётр слез с кровати. Застегнул ремень. Посмотрел на неё — на её голую спину, на её попку, на её раздвинутые ноги, на её щель, мокрую, красную, на её анус, который он только что разминал пальцем, — и сказал, ровно, как будто ничего не было:
— Ладно. А то братан ждёт. Поехали.
И сел обратно за руль. Завёл мотор. Включил «Радио Шансон» — тихо, под шум дождя, и из динамика ныл Лепс про что-то про дорогу, и это было так в тему, что Рита фыркнула в голос, и Пётр покосился на неё в зеркало, и ничего не сказал.
В походе...