взяла кляп. Пальцы — мокрые, дрожат. Поднесла к лицу. Шарик — чёрный, резиновый, пахнет резиной и ещё чем-то. Кислым. Чужим. Она открыла рот, вложила шарик за зубы — он упёрся в язык, раздвинул челюсти, — и завела ремешки за голову. Завязала на затылке — туго, как он хотел. И сразу — рот закрылся. Не закрылся — был закрыт. Язык прижат, губы — сжаты вокруг шарика, и она не могла сказать ни слова. Только дышать — через нос. И мычать. И сглатывать слюну, которая текла — от шарика, от возбуждения, от всего.
Пётр хмыкнул. Коротко. Как будто проверил, что она сделала всё правильно. И его рука — та, что между её ног — заработала. Он не вводил пальцы — нет. Он мял. Разминмал. Клитор — между двумя пальцами, как горошину. Губы — растягивал, сжимал, щипал. Лобок — гладил, по выбритой коже, как по шёлку. И Рита — стояла на коленях на пассажирском сиденье, с кляпом во рту, с его рукой в трусах, и чувствовала, как её разбирает. Как всё, что копилось с утра — от ванны, от бритья, от деда на «Ниве», от ливня, от его команд, от этого чужого кляпа, от его грубых пальцев на её выбритой пиздёнке — всё это поднималось в ней, как волна, и она не могла ничего сделать. Не могла сказать — кляп. Не могла пошевелиться — его рука держала. Не могла не стонать — и стонала, мычала, скулила, и звуки выходили глухие, придушенные, и от этого — ещё стыднее, и ещё горячее.
— Вот так, — сказал он, и голос у него был ровный, как у экзекутора. — Сиди. Терпи. Не кончи, пока я не разрешу.
Но она уже не могла терпеть. Волна шла — тёмная, тяжёлая, от живота к горлу, и пальцы его — грубые, мозолистые — делали своё, и его левая рука держала её за бедро, и его дыхание было где-то за спиной, и кляп во рту, и ремешок давил на затылок, и всё — смешалось, и она кончила. Громко. Мыча, скулежа, дёргаясь на коленях, и бёдра её ходили ходуном, и руки скользили по подушке сиденья, и она захлёбывалась — слюной, стонами, всем, — и стыдно было, и хорошо, и от стыда — ещё лучше, и от этого — ещё громче.
Пётр не убрал руку. Дал ей дойти. Дал ей дёргаться. Дал ей — дойти до конца. И когда она обмякла — мокрая, дрожащая, с кляпом во рту и его рукой в трусах — он сказал, тихо, ровно:
— Вот. Вот это я и хотел. Не сиськи, не попу. Вот это. За то, что ты живая.
И Пётр спокойно, будто это было просто частью маршрута, свернул на обочину. Никаких рывков, никакого визга шин — просто фура замедлилась, съехала на грунт, мягко остановилась. Он заглушил мотор.
Тишина ударила по ушам — только дождь по крыше, и далёкий гудок встречной фуры, и их дыхание. Пётр развернулся к ней, и его ладони легли ей на бёдра.
— На кровать. Раком. Жопой ко мне. Давай.
Рита сползла с сиденья. Узкий проход между сиденьями, ноги на полу, она стояла — спиной к нему, лицом к лежанке. Пётр не стал тянуться к лентам на бёдрах. Просто взялся за трусики — обеими руками, за ленты — и потянул вниз. Трусики поползли — по бёдрам, по коленям, по икрам, до щиколоток. Рита переступила — сначала одной ногой, потом другой, и трусики упали на пол кабины. Она стояла голая, спиной к
Мой милый старичок