чудом, когда чудес не было. О случайности, которую мы называем Богом. О выборе, который мы называем жизнью.
Франческо выжил. Жизнь — не лгунья. Но жизнь — жестокая. И мы — жестокие, потому что живём. И мы — живые, потому что выбираем. И мы — выбираем, потому что руки. Руки — это всё. Когда чудес нет, руки — чудо.
Чума отступала. Осень углублялась. Ребёнок выздоравливал. Зуб рос. Кура неслась. Коза доилась. Писарь писал.
****
ГЛАВА XXV
Anno Domini 1348, сорок пятый день от начала хроники.
Лукреция забеременела.
Я заметил первым. Не потому что был наблюдательным. Потому что писал хронику и замечал всё, как замечает писарь: не глазами, а словами. Слова ловили то, что глаза пропускали. Лукреция не ела по утрам. Лукреция бледнела. Лукреция, которая тридцать дней сидела у окна и смотрела на закат с пустыми глазами, начала смотреть на руки. На свой живот. На себя. И в этом взгляде, который раньше был пуст, как колодец без воды, появилась капля. Не вода. Вопрос.
Я сказал Виолетте. Шёпотом, утром, у колодца.
— Лукреция.
— Знаю, — ответила Виолетта. Конечно, знала. Виолетта знала всё, что касалось тел, раньше всех. — Три недели. Может, четыре.
— Кто?
Виолетта посмотрела на меня. Тёмно-медовые глаза, спокойные, южные. В них не было осуждения. Не было любопытства. Было знание.
— Никколо, — сказала она.
— Никколо?
— Да. Две недели назад. Ночью. В сарае. — Пауза. — Она пришла к нему. Не он к ней. Она пришла. Молча. Легла рядом. Он не спрашивал. Она не объясняла. — Виолетта помолчала. — Женщина, которая потеряла всё, приходит к мужчине, который потерял всё. Не от желания. От потребности. Потребности быть тронутой. Потребности трогать. Потребности чувствовать, что тело живое, что оно нужно, что оно может — создавать.
— Создавать.
— Да. Ребёнка. Жизнь. — Виолетта посмотрела на колодец, на воду, которая блестела в ведре, тёмная, холодная. — Она потеряла мужа. Семью. Дом. Город. Всё. У неё ничего нет. Кроме тела. И тело решило. Не разум. Тело.
— Никколо знает?
— Нет. — Виолетта повернулась. — И не скажешь. Пока. Она сама скажет. Когда будет готова.
— Когда?
— Когда поймёт, что это — не проклятие. А дар.
Я не спорил. Виолетта знала. Виолетта всегда знала. Я пошёл к пергаменту. Писал. О Лукреции, которая смотрела на руки. О животе, который ещё не рос, но уже был. О жизни, которая прорастала сквозь смерть, как трава сквозь черепицу.
Через три дня Лукреция сказала. Не всем. Виолетте. standing у огня, с миской в руках, с лицом, на котором был страх, и вызов, и мольба.
— Я беременна, — сказала она. Голос тихий, ровный, как у человека, который бросает кости и ждёт, что выпадет.
— Знаю, — ответила Виолетта.
— Вы не удивлены.
— Я Виолетта. Я не удивляюсь. Я действую.
Лукреция смотрела на неё. Восемнадцать лет. Худая, бледная, с глазами, в которых тридцать дней была пустота, а теперь — страх. И под страхом — надежда. Маленькая, как искра, которая тлеет в золе и не гаснет.
— Вы скажете?
— Кому? Зачем? — Виолетта взяла миску из её рук. Поставила на стол. — Это твоё. Твоё тело. Твой ребёнок. Никто не решает за тебя. — Пауза. — Но решать нужно. Сейчас. Пока можно. Пока время есть.
— Я не знаю, — прошептала Лукреция. — Я не знаю, хочу ли. В этом мире. В чуме. В смерти. Я не знаю, хочу ли приносить ребёнка в мир, где крысы жрут мёртвых, где матери умирают у лестниц, где дети голодают в колыбелях. — Слёзы. Наконец. После тридцати дней сухости. Слёзы, которые лились,
Ночные игры Лизы