сказал Гвидо. Первым. Твёрдо. Как удар топора. — Не возвращаемся. Здесь — дом. Здесь — забор. Здесь — огород. Здесь — жизнь. Флоренция — прошлое. Здесь — настоящее.
— Настоящее — временно, — сказала Клара. Те же слова, что и тогда, ночью, у огня. — Как всё. Как чума. Как мы. Но будущее — возможно. Может быть. Если чума ушла. Если город жив. Если можно вернуться и строить. Не забор. Город. Жизнь.
— Я не вернусь, — сказал Гвидо. — Здесь — мой забор. Мой топор. Моя Изабелла. — Он посмотрел на Изабеллу. Она смотрела на него. Между ними — то, чему не было имени. Не любовь. Не привычка. Что-то большее. Что-то, что рождается, когда двое проходят через смерть и остаются. — Я остаюсь.
— Я тоже, — сказала Виолетта. Голос ровный, южный. — Здесь — моя кухня. Моя коза. Мои куры. Мой Андж... — Она запнулась. На полслова. Закрыла рот. Но все слышали. Все знали. Анджело. Имя, которое она не договорила, потому что имя — это признание, а признание — это ответственность, а ответственность — это будущее, а будущее — страшно.
Анджело стоял в углу. Молчал. Но его рука, та, которая обычно висела безвольно, шевельнулась. Коснулась руки Виолетты, но она не посмотрела и не отдёрнула. И они стояли, молча, с касающимися руками, и в этом касании было больше, чем в любом слове.
— Я вернусь, — сказала Клара. Голос стальной. — Во Флоренцию. В палаццо. В город. Не сейчас. Не завтра. Но — вернусь. Потому что я — Медичи. Медичи не прячутся. Медичи — строят. Город — мой. Разрушенный, пустой, мёртвый. Но мой. И я его — отстрою.
— Одна? — спросил Гвидо.
— Не одна. — Она посмотрела на меня. Зелёные глаза, тёмные, с огнём на дне. — С теми, кто пойдёт.
Все смотрели на меня. Пятнадцать пар глаз. Ждущих. Вопросительных. И в каждом — свой страх, своя надежда, своё «может быть».
Я думал. О монастыре. О Михаэле, который умер с лопатой. О Лючии, которая умерла на соломе. О Джованни, который исповедовался кровью. О скриптории, где я писал при свече, среди пергаментов и чернил. О подвале, где мы любили. О крипте, где лежали братья. О Флоренции, которая была — домом, и стала — могилой, и стала — может быть.
— Я вернусь, — сказал я. — С Кларой. Когда чума уйдёт окончательно. Когда город будет готов. Но хронику — закончу здесь. В этой деревне. За этим столом. На этом пергаменте. Потому что хроника началась здесь, в слове, и здесь должна закончиться. В слове.
— А потом? — спросил Паоло. Десять лет. Глаза живые, тёмные. Глаза, которые видели ад и не ослепли.
— Потом — буду писать. Новую хронику. О новом мире. О том, что будет после чумы. О вас. О всех. О том, как мы выжили. Как любили. Как строили. Как жили.
— Обо мне? — спросил Паоло.
— О тебе. О Франческо. О Беатриче. О Бенедетто. О Никколо. Об Анджело. О Виолетте. Об Изабелле. О Гвидо. О Кларе. О брате Франческо. О Лукреции. О Джулии. О кукле по имени Лючия. О козе. О курах. О заборе, кривом, дырявом, но стоящем. О всех.
— И о себе? — спросила Клара.
— И о себе. О монахе, который перестал молиться и начал писать. О писаре, который перестал писать святых и начал писать людей. О мужчине, который перестал бояться и начал любить. О человеке, который был — ничем, и стал — всем. Потому что рядом были
Когда я в разлуке с мужем