с толпой. С пятью. Двое рабочих, крепких, молодых, из Ольтрарно, которые искали работу и нашли — у Медичи. Садовник, старый, с лицом, как кора дерева, который знал виноградники и огороды и который согласился за еду и крышу. Повар, женщина, сорока лет, толстая, с руками, как тесто, и с голосом, как колокол, которая сварила обед на десять человек, и обед был — суп, густой, с мясом, с овощами, с запахом, от которого слюнки текли. И — плотник, мужчина, молчаливый, с молотком и пилой, который осмотрел палаццо и сказал: «Строение — крепкое. Нужно — крышу, ставни, двери. Месяц работы. Сделаю».
Пятеро. Плюс мы трое. Плюс Бьянка. Девятеро. В палаццо Медичи, которое было — пустым, и стало — полным. Не так, как было. Не так, как до чумы. Но — полным. Живыми. Людьми, которые пришли, потому что — позвали, и остались, потому что — захотели.
— Начинаем, — сказала Клара. Голос стальной. Не той стали, что была раньше, — холодной, колючей. Другой. Тёплой. Сталь, которая была — оружием, стала — плугом. — Не забор. Дом. Не ров. Сад. Не топор. Молоток. Не выживание. Жизнь.
Я сидел и писал. За столом Лоренцо, при свече, с пергаментом. Писал.
О Бьянке, которая пришла ночью и дала яблоко мальчику. О брате Франческо, который привёл её и сказал: «Она шла сама». О епископе, который сказал: «Пусть пишет». О Кларе, которая ушла в шёлковом платье и вернулась с пятью людьми. О рабочих, садовнике, поваре, плотнике. О супе, который вкусен как жизнь. О палаццо, которое было пустым и стало полным. О городе, который проснулся и в котором стучали молотки, и дети бежали, и женщины кричали из окон, и Марко бежал на обед.
О Михаэле, который умер с лопатой и который сказал: «Я верю в людей». О Лючии, которая умерла на соломе и которая сказала: «Сегодня я была жива». О Джованни, который исповедовался кровью. О Томазо, который хохотал над похлёбкой. О Бенедикте, который высох до костей. О приор Антонио, который умер голым, в гное, среди своих книг. О всех, кто умер, и о всех, кто жив.
О деревне, за холмами, где Гвидо стоит у забора с топором, и Виолетта доит козу, и Изабелла мелет зерно, и Никколо ходит по грядкам, и Анджело молчит и стоит рядом с Виолеттой, и Бенедетто торгует сукном, и Лукреция носит ребёнка, и Джулия кормит Франческо, и Паоло вырезает человечков из дерева, и Беатриче умирает тихо, спокойно, как свеча, которая догорает.
О всех. О каждом. О жизни.
Записывай, Лука. О возвращении. О городе, который проснулся. О Бьянке, которая пришла ночью и дала яблоко. О Кларе, которая привела пятерых и сказала: «Начинаем». О брате Франческо, который привёл ребёнка и пошёл докладывать епископу. О поваре, которая сварила суп, и суп был жизнью. О плотнике, который осмотрел дом и сказал: «Сделаю». О молотках, которые стучат, и детях, которые бегут, и женщинах, которые кричат из окон. О городе, который — может быть — жив. О «может быть», которое — дверь. О двери, которая — открыта. Об открытой двери, за которой — жизнь.
Хроника продолжается. Не кончается. Пока есть рука, которая пишет, и глаз, который видит, и сердце, которое бьётся, и пергамент, который ждёт, — хроника продолжается. Как жизнь. Как «может быть». Как всё.
Чума ушла. Может быть. Город жив. Может быть. Мы — здесь. Точно. И я — пишу. Точно.
***
ГЛАВА XXVIII
Anno Domini 1348, пятидесятый день от начала хроники.
Весть пришла с мальчиком.
Паоло. Десять лет. Босой, грязный, запыхавшийся, с исцарапанными ногами и лицом,
Порка мальчика