как всё, что делал. Прямоугольник, шесть футов в длину, три в ширину, четыре в глубину. Последняя крепость Беатриче.
На могиле — человечек. Маленький, деревянный, с руками, сложенными на груди. Паоло вырезал. Грубый, кривой, но человечек. Я взял его в руки. Лицо — без черт. Гладкое, как пустой пергамент. Но лицо. И в этом лице — все лица, которые Паоло вырезал, и все, которые не вырезал, и все, которые будут.
— Она видела? — спросил я Виолетту. Шёпотом.
— Нет. Уснула до того, как вырыла. — Виолетта стояла, с прямой спиной, с лицом, на котором ничего не читалось, кроме спокойствия. Южного, тёмно-медового, глубокого. Но я видел, как её руки, сложенные на переднике, сжимались, и костяшки белели. — Я вырыла. Пока она спала. Чтобы не видела. Чтобы не боялась.
— Ты вырыла?
— Я. Гвидо помогал. Но я. Потому что ей. Потому что она первая, кто сказал мне: «Ты не служанка. Ты Виолетта.» — Голос дрогнул. На секунду. На вдох. И выпрямился. — Я вырыла. Ровно. Глубоко. Чтобы ей было хорошо.
Я смотрел на Виолетту. На эту женщину, которая доила коз, ловила кур, варила суп, проверяла детей, держала Анджело, кормила всех и которая копала могилу. Руками. Ночью. Чтобы старая женщина не видела и не боялась.
Мы стояли. Все. Семнадцать. Вокруг могилы, под оливой, в тишине, которая была громче любого колокола. Гвидо — с топором, с непокрытой головой, с лицом из камня. Изабелла — рядом, с рукой на его плече. Никколо — с землёй под ногтями, с глазами, которые смотрели вниз. Анджело — молча, рядом с Виолеттой, и его рука на её плече. Первое, что он сделал при всех, не таясь, не в темноте. Признание. Бенедетто — с опущенной головой, с губами, которые шевелились беззвучно. Лукреция — с рукой на животе, который чуть-чуть округлился, едва заметно, но округлился, и жизнь внутри росла, пока жизнь снаружи уходила. Джулия — с Франческо на руках, и Франческо молчал, не шевелился, как будто чувствовал. Паоло — рядом со мной, с мокрым лицом. Клара — с куклой Лючией за пазухой. Бьянка — рядом со мной, маленькая, тихая, с рукой в моей, и рука её была холодной, и я грел. Брат Франческо — который пришёл, пешком, из Флоренции, запыхался, бледен, но пришёл. Встал. С посохом. Не молитва. Присутствие. Человек, который стоял, потому что стоять — это всё, что он мог.
Никто не молился. Никто не читал заупокойных псалмов. Мы стояли и молчали, и в молчании было всё, чего молитвы сказать не могли, потому что молитвы — слова, а слова всегда недостаточны перед лицом того, кто ушёл. Тишина — достаточна. Тишина — честна. Не лжёт, не утешает, не обещает того, чего нет. Просто есть. Как земля. Как небо. Как смерть.
— Беатриче, — сказал я. Не громко. Не тихо. Как говорят с теми, кто ушёл, но, может быть, ещё слышит, если очень тихо, если очень близко. — Ты сказала: «Не одна. Спасибо». Ты не одна. Мы здесь. Все. Семья. Не по крови. По выбору. Ты наша. Мы твои. И мы помним. Всегда. Пока есть перо, и чернила, и пергамент, и рука, которая пишет, — мы помним. Ты есть.
Тишина. Длинная. Бесконечная. Как поле. Как небо.
Потом Гвидо подошёл. К могиле. Воткнул топор в землю. Рядом с крестом. Не в знак. Просто положил. Как кладут инструмент, когда работа кончена. Последняя работа. Последняя яма. Рукоять торчит, как второй крест, и два креста рядом, веточный и топорный, и оба сделаны руками человека.
На автобусной остановке