помолчала. — Флоренция была. Флоренция есть. Флоренция будет. Пока есть хлеб — будет.
— Записать?
— Запиши. Но не мне. Анне. Запиши: Анна, вдова, пекарь, испекла первый хлеб после мора. На Виа деи Серви. Дата. Имя. Хлеб. — Пауза. — Пусть — помнят.
Я записал. Анна. Вдова. Пекарь. Первый хлеб. Виа деи Серви. Anno Domini 1348. Пусть помнят.
Вечером, в палаццо, все. Девять. Клара, я, Бьянка, брат Франческо, повар, плотник, садовник, Лоренцо, Анна. За столом, с хлебом, с супом, с вином, с жизнью. Ели. Разговаривали. Не молчали. Впервые за долгие недели — не молчали. Разговаривали. О хлебе, о крыше, о винограднике, о муке, о дровах, о кирпиче, о городе, о людях, о жизни. Простые слова, простые темы, простая жизнь. И в этой простоте — больше, чем во всех трактатах об ангелах на острие иглы.
Бьянка сидела рядом со мной. С пергаментом. С пером. Писала. Буквы, неровные, кривые, но — буквы. Слова, медленные, по слогу. Строки, дрожащие, но — строки. Она писала. Свою хронику. О себе, о нас, о хлебе, о городе, о жизни. И я смотрел, как её рука движется, и перо скрипит, и чернила ложатся, и в каждом слове — жизнь, и в каждой букве — жизнь, и в каждом вздохе — жизнь, и жизнь — была.
Записывай, Лука. О городе, который строится. О хлебе, который пекут. О печи, которая дышит, как зверь. О женщине, которая кричит: «Хлеб!» — и люди приходят. О каменщике, который складывает стену. О садовнике, который подвязывает лозы. О монахах, которые копируют и читают. О Бьянке, которая пишет. О Кларе, которая говорит: «Пока есть хлеб — будет». О брате Франческо, который привёл людей и сказал: «Мир перевернулся, но мы на ногах». О палаццо, которое было пустым и стало полным. О девяти людях за столом, которые едят, разговаривают, живут. О Флоренции, которая была — могилой и стала — может быть — городом. О «может быть», которое становится «да», медленно, по крупице, по хлебу, по кирпичу, по слову.
Город строится. Хлеб печётся. Ребёнок растёт. Бьянка пишет. Лукреция носит. Деревня держится. Гвидо стоит. Виолетта кормит. Все — живы. Все — вместе. И я — пишу. Всё ещё пишу. Потому что обещал. Потому что слова остаются. Потому что пока есть перо и пергамент — жизнь есть. И пока есть жизнь — есть «может быть». И пока есть «может быть» — есть «да».
****
ГЛАВА XXX (Финал)
Anno Domini 1348, шестидесятый день от начала хроники.
Последняя страница.
Не хроники. Хроника не кончается, пока есть рука, которая пишет. Последняя страница — этого пергамента. Сорок листов, которые я принёс из Санта-Кроче, из библиотеки мёртвых францисканцев. Сорок листов, на которых я записал шестьдесят дней чумы, любви, смерти, плоти, страха, хлеба, детей, крыс, бубонов, чернил, винограда, заборов, топоров, кукол, человечков из дерева, рук, которые держат, глаз, которые видят, губ, которые целуют, тел, которые любят, слов, которые остаются. Сорок листов. Последний — передо мной. Чистый. Девственный. Жёлтый, как кожа младенца. Ждёт.
Я сидел за столом Лоренцо, в зале палаццо Медичи, при свече, которая горела ровно, как маяк. Ночь. Тишина. Город спал, и в этом сне было — не молчание смерти, как шесть недель назад, а тишина жизни, тихая, ровная, как дыхание спящего ребёнка. Флоренция спала, и сон её был — исцелением.
Бьянка спала в соседней комнате. На кровати, настоящей, с матрасом, с одеялом, которое Клара нашла в сундуке, с куклой под боком. Бьянка, которая писала. Которая за две недели научилась читать, писать, складывать слова в строки, строки в страницы,
Заметки одного романтика