писать. Потому что обещал. И Лючия — есть. В словах. В чернилах. На пергаменте. Лючия — есть.
Брат Михаэль. Шестьдесят один год. Три эпидемии. Лопата. Траншея. Могила, которую он выкопал сам и лёг в неё. Который сказал: «Я не потерял веры. Не в Бога. В людей.» Который копал, и копал, и упал, и не встал. Который встретил бандитов с лопатой, и они ушли, потому что испугались глаз. Михаэль — есть. В словах. В чернилах. На пергаменте. Михаэль — есть.
Гвидо. Сапожник. Топор. Забор. Кривой, двойной, дырявый, но — стоящий. Который сказал «ладно», когда я принёс ребёнка, и который сказал «семья», когда хоронил Беатриче. Который чинил башмаки, пока мир рушился. Который стоял у забора, с топором, каждый день, каждый вечер, каждую ночь. Который ждал. Который держал. Гвидо — есть.
Изабелла. Которая сказала «пустота», и которая стала — полнотой. Которая молола зерно, и руки её были сильными, и тело — полным, и сердце — полным. Которая забрала свободу назад, тело за телом, ночь за ночью. Которая сказала: «Ты — не монах. Ты — мужчина. Просто мужчина. И этого достаточно.» Изабелла — есть.
Виолетта. Служанка, которая перестала быть служанкой и стала — всем. Которая доила коз, и ловила кур, и варила суп, и проверяла детей пальцами, и копала могилу ночью, чтобы старая женщина не боялась. Которая сказала: «Когда чудес нет, руки — чудо.» Которая держала Анджело, и кормила Франческо, и была. Виолетта — есть.
Никколо. Крестьянин. Который ел коровий навоз и выжил. Который ловил кур, как кошка. Который сажал зёрна, как молитвы, и земля принимала. Который кивнул. Молча. И в кивке — всё. Никколо — есть.
Анджело. Который молчал. Неделями. Который плакал в руках Виолетты, и утром — пошёл работать. Который улыбнулся, когда петух клюнул его в палец. Который помахал мне на прощание. Один раз. Коротко. И в этом взмахе — больше, чем в тысяче слов. Анджело — есть.
Бенедетто. Торговец сукном, который стал крестьянином. Который считал зёрна и говорил правду. Который нашёл сукно и перекрасился. Который сказал «завтра» — и завтра было. Бенедетто — есть.
Лукреция. Восемнадцать лет. Которая потеряла всё и сидела у окна. Которая пришла к Никколо в сарай, молча, без слов, потому что тело решило. Которая сказала: «Если не я, то кто? Если не сейчас, то когда?» В животе которой — жизнь. Шевелится. Тихо. Едва. Но — шевелится. Лукреция — есть.
Джулия. Мать. Которая не спала три ночи, держала ребёнка, и шептала: «Мама здесь.» Которая сказала: «Скажи ему что-нибудь. Чтобы он запомнил.» И Франческо — запомнит. Зуб, как жемчужина. Жизнь. Джулия — есть.
Франческо. Два года. Который кричал и выжил. Который сказал «ма» — первое слово, которое красивее всех псалмов. Который коснулся моего лица маленькими, тёплыми пальцами, и прикосновение было — жизнь. Франческо — есть.
Паоло. Десять лет. Который вырезал человечков из дерева и не дрожал. Который прибежал босой, через два часа, чтобы сказать: «Беатриче ушла.» Который вырезал человечка для могилы и положил в яму. Который сказал: «Возвращайся. Я вырежу тебе ещё человечка. С книгой.» Паоло — есть.
Беатриче. Семьдесят лет. Которая перестала молиться, потому что поняла: Бог не слушает. Которая сказала: «Семья. Не одна. Спасибо.» Которая ушла тихо, как свеча. Под оливой. С человечком и куклой. Беатриче — есть.
Брат Франческо. Доминиканец. Который молился на восток и читал мою хронику, и стена его рушилась, и за ней — свет. Который привёл Бьянку и сказал: «Она шла сама. К тебе.» Который перекрестил меня и сказал: «Может быть, ты — Бог.» Который привёл
Маленькая сучка